Эдит Несбит – Феникс и ковер (страница 8)

В субботу дети совершили свое первое замечательное путешествие на исполняющем желания ковре. Если вы не слишком малы, чтобы читать, вы знаете, что после субботы должно идти воскресенье.

По воскресеньям дом 18 по Камден-Террас в Камден-Тауне всегда принаряжался. По субботам отец приносил цветы, чтобы завтра украсить стол к завтраку. В ноябре, конечно, он приносил желтые и оранжевые хризантемы. Кроме того, на завтрак подавали сосиски на тостах, и это был просто экстаз после шести дней поглощения яиц, которые закупали на Кентиш-Таун-роуд по четырнадцать шиллингов за дюжину. В упомянутое воскресенье на обед приготовили еще курицу (обычно ее приберегали для дней рождения и других торжественных случаев) и пудинг «ангелочек» – в нем рис, молоко, апельсины и белая глазурь делали все возможное, чтобы вас осчастливить.

После обеда отцу очень захотелось спать, потому что он усердно трудился всю неделю, но он не поддался голосу, нашептывавшему: «Иди и отдохни часок». Он нянчился с Ягненком, который ужасно кашлял, – по словам кухарки, у малыша был коклюш, тут нечего и гадать.

– Пойдемте, детишки, – сказал отец, – я взял в библиотеке книгу под названием «Золотой век» и почитаю вам вслух.

Мама прилегла на диване в гостиной и сказала, что прекрасно все слышит с закрытыми глазами. Ягненок угнездился в «уголке кресла», а на самом деле – на папиной руке, а остальные устроили счастливую кучу-малу на коврике у камина. Поначалу в этой куче, конечно, было слишком много ступней, коленей, плеч и локтей, но потом все устроились по-настоящему уютно, и Феникс с ковром отодвинулись в дальние уголки сознания (Феникс и ковер прекрасны, но можно будет поиграть с ними позже)… Как вдруг в дверь гостиной угрюмо и громко постучали. Дверь приоткрылась на дюйм, послышался голос кухарки:

– Пожалуйста, мэм, можно вас на минутку?

Мама посмотрела на отца с выражением отчаяния на лице. Потом сняла с дивана свои красивые блестящие воскресные туфли, обулась и вздохнула.

– В море осталось еще много рыбы, – весело сказал отец, и только гораздо позже дети поняли, что он имел в виду.[5]

Мама вышла в коридор, который назывался «холл», туда, где стояла подставка для зонтов и висела картина «Король долины» в желтой блестящей раме (на картине остались коричневые пятна сырости после пребывания в позапрошлом доме). В холле ждала кухарка с очень красным и потным лицом, в чистом фартуке, криво повязанном поверх грязного, в котором она готовила тех восхитительных цыплят. Кухарка с каждой минутой как будто краснела и потела все больше; накручивая на пальцы края передника, она сказала коротко и сердито:

– С вашего позволения, мэм, я хотела бы получить расчет.

Мама прислонилась к вешалке. Дети увидели в дверную щель, как мама побледнела. А ведь она была так добра к кухарке и только накануне дала ей выходной, поэтому со стороны кухарки было очень нехорошо вот так уходить, да еще в воскресенье.

– Почему, в чем дело? – спросила мама.

– Да это все из-за детей, – ответила кухарка, и братьям и сестрам почему-то показалось, что они сразу поняли: речь пойдет о них. Вроде ничего такого плохого они не делали, но кухарок вывести из себя легче легкого. – Да, из-за детей. Новый ковер в их комнате заляпан грязью с двух сторон. Отвратительной желтой грязью! Бог знает, где они ее откопали. И такую гадость мне нужно отчищать в воскресенье? Нет уж, в мои обязанности это не входит, и не собираюсь я ничем таким заниматься. Вот чего я скажу, мэм – кабы не маленькие шалопаи, тутошнее место было бы неплохим, хоть и не мне такое говорить, и уходить бы мне не хотелось, да вот только…

– Мне очень жаль, – мягко сказала мама. – Я поговорю с детьми. А вы лучше хорошенько все обдумайте, и если действительно захотите уйти, скажите мне об этом завтра.

На следующий день у мамы с кухаркой состоялся тихий разговор, и кухарка сказала, что так уж и быть, задержится еще малость, а там видно будет.

Но тем временем мама с папой тщательно расследовали историю с грязным ковром. К откровенному объяснению Джейн – дескать, ковер запачкался на дне иноземной башни, где были запрятаны сокровища, – родители отнеслись с таким леденящим душу недоверием, что остальные дети ограничились выражением сожалений и обещаниями «никогда больше так не делать». Но отец сказал (и мама с ним согласилась, потому что матери должны соглашаться с отцами, а не потому, что она сама так считала), что дети, измазавшие ковер с двух сторон толстым слоем грязи и вместо объяснений наболтавшие какую-то чепуху (под чепухой подразумевался правдивый рассказ Джейн), вообще не стоят того, чтобы иметь ковер. Значит, ковра у них и не будет – целую неделю!

Ковер почистили щеткой, протерли чайной заваркой (только это слегка утешило Антею), свернули и убрали в шкаф на верхней площадке лестницы, а ключ папа сунул в карман брюк.

– До субботы, – заявил он.

– Не огорчайтесь, – сказала Антея, – зато у нас есть Феникс.

Но оказалось, что Феникса у них нет. Птица как сквозь землю провалилась, и внезапно радужная дикая красота волшебных приключений превратилась в обычную влажную хмарь повседневной ноябрьской жизни в Камден-Тауне. Все было как всегда: голые доски пола посреди детской там, где в коричневом линолеуме протерлась дыра, а на желтоватом фоне досок с ужасающей отчетливостью – тараканы. Бедняжки, как обычно, вышли вечером, чтобы попытаться подружиться с детьми, но дети так и не захотели с ними дружить.

Воскресенье закончилось в унынии, которое не смог развеять даже сладкий творог со сливками, поданный на ужин в чаше из голубого дрезденского фарфора.

На следующий день кашель Ягненка стал хуже. Он определенно смахивал на коклюшный, и в своем одноконном экипаже приехал доктор.

Каждый из старших детей старался мужественно выдержать тяжесть горя, навалившегося из-за того, что исполняющий желания ковер заперли, а Феникс исчез.

Феникса искали добрую часть воскресенья.

– Он – птица слова, – сказала Антея. – Уверена, он нас не бросил. Но вы же знаете – он так ужасно долго летел от того места, куда мы попали, до Рочестера и обратно. Думаю, бедняжечка устал и хочет отдохнуть. Я уверена, ему можно доверять.

Остальные тоже пытались испытывать такую уверенность, но она давалась нелегко. И нельзя было ожидать от детей теплых чувств к кухарке, поскольку ковер забрали исключительно из-за того, что та подняла шум из-за толики иностранной грязи.

– Она могла бы поговорить с нами, – сказала Джейн, – и мы с Пантерой почистили бы ковер заваркой.

– Сварливая мегера, – буркнул Роберт.

– Я не буду говорить, что я о ней думаю, – чопорно заявила Антея, – потому что это было бы руганью, ложью и клеветой.

– Если назвать ее злобной свиньей и отвратительным синеносым Боцуосом, это не будет ложью, – сказал Сирил, который прочитал книгу «Глаза света»[6] и собирался подражать говору Тони, как только научит Роберта говорить, как Пол.

И все дети, даже Антея, согласились, что если кухарка и не синеносый Боцуос, лучше бы ей не родиться на свет. Но прошу вас поверить – дети не нарочно всю следующую неделю старались вывести ее из себя. Хотя, осмелюсь предположить, они бы так себя не вели, будь кухарка их любимицей. Это загадка, сами разгадайте ее, если сможете.

Итак, произошли следующие события.

Воскресенье. Обнаружилось, что ковер с двух сторон заляпан грязью.

Понедельник. Лакрицу нужно было довести до кипения в кастрюле, добавив туда анисовое драже. Антея этим и занималась, потому что думала, что смесь поможет от кашля Ягненка. Но она забыла следить за кастрюлей, и дно подгорело. Ту маленькую кастрюльку с белой полосой приберегали для детского молока.

Вторник. В кладовой обнаружилась дохлая мышь. Дети взяли нож для потрошения рыбы, чтобы выкопать мышке могилу. По прискорбной случайности нож сломался. В свою защиту дети сказали, что кухарке не следовало держать в кладовой дохлых мышей.

Среда. На кухонном столе лежало нарезанное сало, и Роберт перемешал его с нарезанным мылом. По его словам, он решил, что сало – это тоже мыло.

Четверг. Дети разбили кухонное окно, когда честно и благородно играли в разбойников.

Пятница. Слив кухонной раковины замазали замазкой и наполнили раковину водой, чтобы получилось озеро, в котором можно пускать бумажные кораблики. Уйдя, братья и сестры оставили кран открытым. Коврик у кухонного камина и обувь кухарки были испорчены.

В субботу ковер все-таки вернули.

За целую неделю дети успели решить, в какое место они попросят их отнести, когда заполучат ковер.

Мама ушла к бабушке, не взяв с собой Ягненка, потому что у малыша все еще был сильный кашель. Кухарка не уставала твердить, что это точно коклюш, тут нечего и гадать.

– Но мы возьмем его с собой, нашего утеночка, – сказала Антея. – И отправимся туда, где у него не будет коклюшного кашля. Не глупи, Роберт. Если он и расскажет, где был, никто из взрослых не обратит внимания. Он вечно лепечет о том, чего никогда не видел.

Итак, все оделись по-уличному и одели Ягненка – тот хихикал и кашлял, и смеялся, и снова кашлял, бедняжка. Старшие мальчики убрали с ковра все стулья и столы, пока Джейн нянчилась с Ягненком, а Антея носилась по дому, напоследок отчаянно пытаясь найти Феникса. Наконец она, запыхавшись, ворвалась в детскую и сказала: