Эдгар По – Ворон (страница 8)
Если спросить, какова цель введения мотивов смерти и их специфической трактовки в поэзии Эдгара По, ответ будет удивительно прост: для достижения Эффекта. Как и все остальное.
Теперь взглянем на дело с другой стороны. Эффект, возникающий в результате взаимодействия всех элементов поэтики – от первоначального замысла до звуковой организации стиха, – есть не что иное, как эмоциональное воздействие на читателя. Суть этого воздействия в том, чтобы привести читательское сознание в такое состояние, при котором оно сделается восприимчивым к мгновенным «впечатлениям души», в коих поэту открывается мир Высшей Красоты. Такова мера приближения читателя к этому миру. Дальше он не допущен. Он приобщается к Высшей Красоте только через поэта. В этом очевидный смысл поэзии и цель усилий поэта.
Обо всем этом уже говорилось подробно на предшествующих страницах. Однако во взаимоотношениях поэта и читателя имеется еще один аспект, которого мы пока еще не касались, хотя он заслуживает внимания. Из чего хлопочет поэт? Зачем читателю Высшая Красота? Вопросы эти не столь просты, как может показаться на первый взгляд. Чтобы оценить их, следует вспомнить, хотя бы в общих чертах, некоторые философско-эстетические принципы, декларированные Эдгаром По в его теоретических высказываниях.
Начать с того, что По, в отличие от многих романтиков, не сочувствовал идее противостояния ума и сердца, интеллекта и эмоции. В одной из своих рецензий он назвал любовь к поэзии «чувством интеллектуального счастья здесь (на земле. –
Нужно ли говорить, что всё, касающееся приобщения человека к знанию и красоте, на каком бы уровне мы ни рассматривали эти понятия, неизбежно выходит за пределы эстетики и приобретает социально-философскую окраску. Речь идет уже не просто о Красоте и Знании, но о значении их для человека, а стало быть, и о человеке.
Долгое время в истории литературы жила легенда об Эдгаре По как о чужестранце в собственной стране. Истоки ее в американской литературной жизни середины XIX века, подлинный творец этой легенды, придавший ей завершенную форму, – Шарль Бодлер, количество же доверчивых людей, распространявших ее, – огромно. Среди них были и русские литераторы – Бальмонт, Брюсов, Блок…
Спору нет, многое в современной ему Америке вызывало у Эдгара По протест, неприязнь, даже отвращение. Он не верил в демократию, ибо видел в ней власть обманутой толпы, руководимой демагогами. Вслед за Ирвингом, он называл ее «толпократией». Он не возлагал надежд на республику как на государственную структуру, способную разрешить социальные противоречия. Он ненавидел политиканство, торгашество, коррупцию. Франклиновская нравственная доктрина, трактовавшая материальный успех как высший смысл человеческой деятельности, была ему омерзительна. Все это, однако же, не делало его «чужестранцем». Он бунтовал не против Америки, но против буржуазного духа, воцарившегося в сознании американцев, совершенно так же, как бунтовали против него все американские романтики от Купера до Уитмена. Позднейшие биографические и литературоведческие исследования убедительно показали, что По был именно американцем в том смысле, что вся его жизнь, его сознание и творчество были продуктом американской национальной действительности. Очевидно, прав был русский критик Е. Аничков, оспоривший бодлеровскую концепцию в пору ее наивысшей популярности в России. «Эдгар По, – писал он, – … отнюдь не должен представляться каким-то отверженцем среди американского общества. Если приглядеться к нему ближе, он, как раз наоборот, окажется типичнейшим американцем, в высокой степени обладающим всеми теми свойствами, какие он сам склонен приписывать американцам»[16].
Общий взгляд Эдгара По на Америку, ее настоящее и будущее совпадал в основных моментах с позициями других американских романтиков, яростно восстававших против того, что они именовали «пороками цивилизации», но веривших в возможность исправления этих пороков. Им представлялось, что американское общество, несмотря на все отклонения от идеальных предначертаний революционной поры, способно осуществить изначальные цели и развиться в такое состояние, которое обеспечит счастье каждого человека. В этом процессе главная роль отводилась Новому Человеку, его интеллекту, нравственности, психологии. Формирование Нового Человека было, в глазах современников По, основной задачей эпохи. Чтобы Новый Человек мог осуществить свою историческую миссию, сознание его должно было обрести широту, свободу, гармоничность.
По всеобщему убеждению, существенную роль в становлении Нового Человека должны были сыграть идеалы, пусть недостижимые, как далекие звезды, но указывающие ему направление. Склонность американских романтиков к сотворению идеалов – политических, социальных, нравственных и иных – пронизывает их творчество и видна, так сказать, невооруженным глазом. Эстетический идеал тоже присутствовал в этом перечне, но занимал довольно скромное место. Почти все, что было создано в этой области, – дело рук нескольких поэтов, и прежде всего Эдгара По. Он был убежден, что формирование Нового Человека невозможно без приобщения к эстетическому идеалу, в ходе которого осуществляется развитие воображения, интуиции и «эмоциональных способностей души». Здесь – в далекой перспективе – открывались новые пути к Высшему Знанию, способному разрешить любые проблемы.
Формирование нового сознания составляло очевидный пафос романтической публицистики, полуочевидный пафос романтической прозы и неочевидный пафос поэзии означенного времени. Не случайно, что вся романтическая лирика в Америке, в том числе и любовная, имела недвусмысленно философскую окраску. Поэзия Эдгара По не составляет исключения. По своей общей направленности и генеральной «сверхзадаче» она не выходит из русла американской лирики. Может быть, такой вывод не очень привычен для слуха русского читателя, но он справедлив и, кстати говоря, не нов. Цитированный уже выше Е. Аничков еще в начале века говорил об Эдгаре По, что «американизм не пугал его, и он считал себя американцем с головы до пят. Американской казалась ему и его поэзия, причем ему и в голову не приходило, чтобы она могла пострадать от этого»[17].
Легко заметить, что поэтическая теория Эдгара По ставила жесткие ограничения возможностям поэта. Поэзия обретала черты замкнутой, обособленной сферы, из которой исключались социальный и нравственный опыт людей и, соответственно, понятия истины, долга, ответственности и т. п. Выход поэтического творчества за пределы эмоционально-эстетической задачи был категорически закрыт.
Не потому ли гениальный поэт Эдгар Аллан По написал так мало стихов, что его интеллект, опыт, богатое творческое сознание не могли получить адекватного выражения в поэтическом творчестве? Его взгляд на природу поэзии и ее функцию не допускал этого. Еще в начале пути он начертал красивые слова, которые, увы, оказались для его творчества пророческими: «Если и существует некий круг идей, отчетливо и ощутимо выделяющийся посреди клокочущего хаоса умственной деятельности человечества, – это вечнозеленый, сияющий рай, который доступен истинному поэту, и лишь ему одному, как ограниченная сфера его власти, как тесно замкнутый Эдем его мечтаний и сновидений».[18]
Poems
Tamerlane[19]