Любви, страстей рождался спор,
Чуть Слава, кличем беспокойным,
Звала меня с уступов гор.
Я жил любовью. Все, что в мире
Есть, – на земле, – в волнах морей, —
И в воздухе, – в безгранной шири, —
Все радости, – припев скорбей
(Что тоже радость), – идеальность, —
И суета ночной мечты, —
И, суета сует, реальность
(Свет, в коем больше темноты), —
Все исчезало в легком дыме,
Чтоб стать, мечтой озарено,
Лишь лик ее, – и имя! – имя! —
Две разных вещи, – но одно!
Я был честолюбив. Ты знал ли,
Старик, такую страсть? О нет!
Мужик, потом не воздвигал ли
Я трон полмира? Мне весь свет
Дивился, – я роптал в ответ!
Но, как туманы пред рассветом,
Так таяли мои мечты
В лучах чудесной красоты, —
Пусть длиться было ей (что в этом!)
Миг, – час, – иль день! Сильней, чем страсть,
Гнела ее двойная власть.
Раз мы взошли с ней до вершины
Горы, чьи кручи и стремнины
Вставали из волнистой тьмы,
Как башни; созерцали мы
В провалах – низкие холмы
И, словно сеть, ручьи долины.
Я ей о гордости и власти
Там говорил, – но так, чтоб все
Одним лишь из моих пристрастий
Казалось. И в глазах ее
Читал я, может быть невольный,
Ответ – живой, хоть безглагольный!
Румянец на ее щеках
Сказал: она достойна трона!
И я решил, что ей корона
Цветы заменит на висках.
То было – мысли обольщенье!
В те годы, – вспомни, мой отец, —
Лишь в молодом воображеньи
Носил я призрачный венец.
Но там, где люди в толпы сжаты,
Лев честолюбия – в цепях,
Над ним с бичом закон-вожатый;
Иное – между гор, в степях.
Где дикость, мрачность и громадность
В нем только разжигают жадность.
Взгляни на Самарканд. Ведь он —
Царь всей земли. Он вознесен
Над городами; как солому,
Рукой он держит судьбы их;
Что было славой дней былых,
Он разметал подобно грому.
Ему подножьем – сотни стран,
Ступени к трону мировому;
И кто на троне? – Тамерлан!
Все царства, трепетны и немы,
Ждут, что их сломит великан, —
Разбойник в блеске диадемы!
Ты, о Любовь, ты, чей бальзам
