Эдгар По – Убийство на улице Морг. Мистические рассказы (страница 6)

Он подкрепил бы идею о мотиве. Но при данных обстоятельствах, считая деньги мотивом преступления, мы должны предположить, что оно совершено идиотом, забывшим о деньгах и о своём мотиве.

Запомнив хорошенько три пункта, на которые я обратил ваше внимание, – особенный голос, необычайную ловкость убийцы и поразительное отсутствие мотива в таком зверском преступлении, – исследуем самое убийство. Вот женщина, задушенная руками и засунутая вниз головой в трубу. Обыкновенные убийцы так не убивают. Меньше всего они заботятся о трупе. Согласитесь, что это засовывание трупа в печку нечто до последней степени outré[18], – нечто совершенно непримиримое с нашими представлениями о человеческой природе, хотя бы мы предположили виновниками преступления самых испорченных людей. Далее, подумайте, какая страшная сила потребовалась для того, чтобы засунуть тело вверх по трубе, когда соединённые усилия нескольких человек едва могли стащить его вниз!

Обратимся теперь к другим указаниям, свидетельствующим о почти баснословной силе. В печке были густые – очень густые пряди седых человеческих волос. Они были вырваны с корнями. Вы знаете, какое усилие нужно употребить, чтобы вырвать таким образом двадцать или тридцать волосков разом. Вы видели клочья, о которых я говорю. На их корнях (отвратительное зрелище) остались частицы кожи, – ясное доказательство чудовищной силы, выдернувшей с корнем, быть может, полмиллиона волос разом. У старухи не только перерезано горло, но голова почти отделена от туловища, – посредством простой бритвы. Обратите также внимание на зверскую жестокость этих преступлений. Об увечьях на теле госпожи Л'Эспанэ я не говорю. Месье Дюма и его достойный сотрудник месье Этьенн решили, что они нанесены каким-нибудь тупым орудием; без сомнения, они правы.

Этим тупым орудием, очевидно, были камни мостовой, на которую выброшен труп из окна над кроватью. Соображение это ускользнуло от полицейских по той же причине, в силу которой ширина ставня осталась незамеченной, – именно потому, что благодаря гвоздям в рамах они решительно не могли представить себе, чтобы окна отворялись. Если теперь, в дополнение ко всем этим фактам, вы примете в соображение дикий беспорядок комнаты, то мы должны будем сопоставить идеи: ловкости поразительной, силы нечеловеческой, жестокости зверской, бойни без мотива – ужасной, абсолютно несвойственной человеческой природе, и голос, звуки которого оказались чуждыми для представителей многих наций, – голос, в котором нельзя было разобрать ни единого слова.

Что же отсюда следует? Какое впечатление произвёл я на ваш ум?

У меня мурашки забегали по телу, когда Дюпен обратился ко мне с этим вопросом.

– Это сделал сумасшедший, – отвечал я, – какой-нибудь бешеный маньяк, убежавший из соседнего сумасшедшего дома.

– В некоторых отношениях, – возразил он, – ваша идея не лишена основания, но голос сумасшедшего, даже в самом бешеном пароксизме, не соответствует тому особенному голосу, который слышали свидетели. Сумасшедшие принадлежат к той или иной нации, и их язык, как бы ни были бессвязны слова, всегда членоразделен. Кроме того, у сумасшедшего не может быть таких волос, как те, что я держу в своей руке. Я нашёл этот клочок в окоченевших пальцах госпожи Л'Эспанэ. Что вы о них скажете?

– Дюпен, – отвечал я, совершенно ошеломлённый, – это необычайные волосы, не человеческие волосы.

– Я и не говорил, что они человеческие, – возразил он, – но прежде чем решим этот пункт, взгляните на рисунок, который я набросал на листке бумаги. Это точное воспроизведение того, что описано в протоколе обыска как «чёрные полосы и глубокие следы ногтей» на глотке госпожи Л'Эспанэ, а в показании Дюма и Этьенна – как «ряд синих пятен, очевидно, следы человеческих пальцев».

Вы замечаете, – продолжал мой друг, положив передо мною листок, – что, судя по этому рисунку, рука схватила горло плотно и твёрдо. Незаметно, чтобы пальцы скользили. Каждый оставался, вероятно, до самой смерти жертвы в одном и том же положении. Теперь попытайтесь наложить ваши пальцы на нарисованные.

Я попытался, но безуспешно.

– Может быть, мы не так взялись за дело, – сказал он. – Бумага разложена на плоской поверхности, а человеческое горло имеет цилиндрическую форму.

Вот чурбан приблизительно такой же ширины, как горло. Оберните его листком, и повторим опыт.

Я сделал это; затруднение оказалось ещё очевиднее.

– Это не отпечаток человеческой руки, – заметил я.

– Прочтите же, – сказал Дюпен, – вот это место у Кювье.

Это было подробное анатомическое и общее описание большого бурого орангутанга с Ост-Индских островов. Громадный рост, чудовищная сила и ловкость, дикая жестокость и способности к подражанию этих млекопитающих хорошо известны всем.

– Описание пальцев, – сказал я, прочитав до конца, – вполне соответствует рисунку. Для меня очевидно, что ни одно животное, кроме орангутанга описанного здесь вида, не могло произвести таких отпечатков. Этот клок бурой шерсти тоже вполне сходится с описанием Кювье. Но я всё-таки не могу объяснить себе некоторых обстоятельств этой страшной тайны. Кроме того, свидетели слышали два ссорившихся голоса и один из них, несомненно, принадлежал французу.

– Верно; и помните слова, произнесённые этим голосом, по показанию всех почти свидетелей, слова «mon Dieu!». Между прочим, один из свидетелей (кондитер Монтани) утверждает, что эти слова были произнесены тоном упрёка или жалобы. На этих-то двух словах и основывается главная моя надежда на разгадку тайны. Француз был свидетелем этого убийства.

Возможно, даже более чем вероятно, что он не принимал никакого участия в этих кровавых поступках. Орангутанг мог убежать от него. Он мог гнаться за ним до самой комнаты; но при последовавших затем ужасных происшествиях не мог усмирить его. Я не буду продолжать эти догадки, потому что они основываются на размышлениях, слишком глубоких даже для моего рассудка, и потому что я не могу сделать их убедительными для других. Назовём их пока догадками. Если француз, о котором я говорю, действительно неповинен в этом зверском убийстве, то объявление, отданное мною вчера вечером для напечатания в газете «Ле Монд» (очень популярной среди моряков), заставит его прийти к нам.

Он протянул мне газету, и я прочёл следующее:

«Пойман в Булонском парке рано утром (указан день убийства) огромный бурый орангутанг, вида, водящегося на Борнео. Собственник (по справкам, француз с мальтийского корабля) может получить его обратно, доказав своё право собственности и уплатив небольшую сумму за поимку и содержание. Обратиться в N**, улица **, в Сен-Жерменском предместье, третий этаж».

– Как вы могли узнать, – спросил я, – что это моряк и притом с мальтийского корабля?

– Я не знаю этого, – отвечал Дюпен. – Я не уверен в этом. Но вот обрывок ленты, которая, судя по её форме и засаленному виду, служила для завязывания волос в виде длинного quenes[19], который в такой моде у матросов. Кроме того, этот узел вряд ли мог быть связан кем-нибудь, кроме матроса и притом мальтийца. Я нашёл эту ленту у подножия громоотвода. Она не могла принадлежать покойницам. Но если я даже ошибся, заключив по ленте, что француз этот – моряк с мальтийского корабля, то всё-таки я мог безопасно упомянуть об этом в объявлении. Если это ошибка, то он подумает, что я получил неверную справку, и только. Если же я прав, то получаю большое преимущество. Зная о преступлении, француз, хотя бы и невинный, естественно, будет колебаться, ответить ли ему на объявление, то есть явиться ли за орангутангом. Он будет рассуждать так: «Я невинен, я беден, мой орангутанг стоит дорого – при моих обстоятельствах это целое состояние, – неужели я упущу его из-за пустых опасений? Я могу получить его. Он пойман в Булонском парке – вдали от места преступления. Кто же догадается, что это убийство совершил зверь? Полиция на ложном пути – у неё нет никакого ключа к разъяснению тайны. Если даже поймают зверя, кто докажет, что я знал о преступлении, и с какой стати меня обвинят, хотя бы я действительно знал о нём? А главное, моя личность уже известна. В объявлении сказано, что я хозяин зверя. Не знаю, что именно обо мне известно. Если я не явлюсь за таким дорогим имуществом, то могу сам возбудить подозрение. Это вовсе не расчёт. Мне не следует привлекать внимание ко мне самому или к зверю. Я отвечу на объявление, получу орангутанга и припрячу его, пока не забудут об этом происшествии».

В эту минуту послышались шаги на лестнице.

– Будьте наготове, – сказал Дюпен, – но не пускайте в ход и не показывайте пистолеты, пока я не дам знак.

Наружная дверь дома была открыта, так что посетитель вошёл не звоня и поднялся по лестнице на несколько ступеней. Тут он, по-видимому, остановился в нерешительности. Потом стал спускаться обратно. Дюпен кинулся было к двери, но мы услышали, что посетитель снова пошёл наверх. На этот раз он шёл смело, не останавливаясь, и вскоре постучал в дверь.

– Войдите, – сказал Дюпен весёлым и приветливым голосом.

Незнакомец вошёл. Это был, очевидно, моряк, высокий, плотный, хорошо сложённый, но с вызывающей осанкой – не особенно симпатичный. Лицо его, очень загорелое, было до половины закрыто бакенбардами и mustachio[20]. Он держал в руке тяжёлую палку, но другого оружия с ним, кажется, не было.