Эдгар По – Маска Красной Смерти (страница 32)
Я разговаривал с издателем упомянутой газеты по поводу этого замечательного случая, как вдруг мне пришло в голову спросить его, почему имя умершего было напечатано как Бэдло (Bedlo).
– Я думаю, – сказал я, – у вас есть основания для такого правописания, но мне всегда казалось, что на конце нужно писать
– Основания? О нет, – ответил он. – Это просто типографская ошибка. Все знают, что это имя пишется с
– В таком случае, – пробормотал я, повертываясь спиной, – в таком случае, действительно, истина страннее всякого вымысла – ибо, что же из себя представляет Бэдло без
Ангел необычайного
Был холодный ноябрьский вечер. Я только что уплетал весьма плотный обед, в котором не последнюю роль играли неудобоваримые трюфели, и сидел один в столовой, упираясь ногами в каминную решетку, а локтями – в небольшой столик, на котором помещались разнообразный десерт и довольно пестрая батарея вин и ликеров. Перед обедом я читал «Леонида» Гловера, «Эпигониаду» Уилки, «Паломничество» Ламартина, «Колумбиаду» Барлоу, «Сицилию» Таккермана и «Достопримечательности» Грисуолда. Немудрено, что я чувствовал теперь некоторое отупение. Я пытался прояснить свои мысли с помощью лафита, когда же это не удалось, взялся за газету. Внимательно пробежав столбец «о квартирах, сдающихся внаймы», столбец «о пропавших собаках» и два столбца «о сбежавших женах и учениках», я храбро принялся за передовую статью и прочел ее с начала до конца, не понимая ни слова. Вообразив, что она написана на китайском языке, я снова прочел ее с конца до начала с таким же результатом. Я уже хотел бросить с отвращением Этот том из четырех страниц, счастливую книгу, Которую даже критика не критикует, когда внимание мое было привлечено следующей заметкой:
«Пути к смерти многочисленны и разнообразны. Одна лондонская газета сообщает о господине, который скончался от необыкновенной причины. Он забавлялся игрой „Метание дротика“, которая заключается в том, что играющий выдувает иглу из тонкой трубочки. Он вложил иглу в трубочку не тем концом и, набирая воздух, чтобы дунуть посильнее, втянул ее себе в рот. Игла проникла в легкие, и через несколько дней он умер».
Прочитав заметку, я пришел в страшное бешенство, сам не знаю почему. «Это пошлая выдумка, – воскликнул я, – жалкое вранье, нелепое измышление какого-нибудь несчастного писаки, какого-нибудь скверного изобретателя сенсационных происшествий. Эти молодцы рассчитывают на поразительное легковерие нашего века и затрачивают свое остроумие на измышление возможных, но невероятных происшествий, необычайных случаев, как они выражаются. Но для мыслящего ума (подобного моему, прибавил я в скобках, бессознательно приставив палец к носу), для спокойного созерцательного понимания, каким обладаю я, с первого взгляда ясно, что крайнее умножение необычайных случаев в последнее время и есть самый необыкновенный случай. Я, со своей стороны, намерен отныне не верить ничему необычайному».
– Mein Gott[63], какой ше ви глюпий! – отвечал чей-то голос, самый замечательный голос, какой только приходилось мне когда-нибудь слышать.
Я подумал было, что у меня просто звенит в ушах – как бывает иногда у людей, изрядно нагрузившихся, – но звук напоминал скорее гудение пустой бочки, когда по ней колотят палкой. Я бы и приписал его пустой бочке, если бы не слышал членораздельных слов. Я отнюдь не отличаюсь нервностью, а несколько стаканчиков лафита, которые я пропустил, еще придали мне храбрости, так что я ничуть не испугался, а спокойно поднял глаза и внимательно осмотрел комнату.
– Хм! – продолжал тот же голос. – Ви налисался, как свинья, если не видите, что я сишу против вас.
Тут я догадался взглянуть прямо по направлению моего носа и увидел перед собою, за столом, существо неописуемое. Туловище его состояло из винной бочки или чего-то в этом роде, совершенно фальстафовского вида. К нижнему концу его были прикреплены два бочонка, по-видимому служившие вместо ног. Вместо рук болтались две довольно длинные бутылки, горлышками вперед, голова чудовища имела вид гессенской кружки или огромной табакерки с дырой посреди крышки. Табакерка (увенчанная воронкой, напоминавшей каску, надвинутую на глаза) помещалась на бочке так, что дыра приходилась прямо против меня; и из этой дыры, похожей на съеженный ротик сердитой старой девы, странное существо выпускало какие-то шипящие и свистящие звуки, очевидно считая их за осмысленную речь.
– Я вишу, – сказало оно, – что ви налисался, как свинья, потому что сидите там и не видите, что я сишу сдесь, и я вишу, что ви глюп, как гусь, потому что не верите гасете. Это истинная правта – каштое слово правта.
– Кто вы такой, скажите, пожалуйста, – спросил я с достоинством, хотя чувствовал некоторое смущение, – как вы сюда попали и о чем вы толкуете?
– Как я попаль сюда, – отвечала фигура, – это не ваше дело; а говорю я, что мне шелательно говорить, а кто я такой – ви долшен сам увитеть.
– Вы пьяный бродяга, – отвечал я, – я вот сейчас позвоню и велю вас вытолкать в шею!
– Хе-хе-хе! – засмеялся гость. – Хо-хо-хо! Ви не мошете это сделать.
– Не могу сделать? – возразил я. – Что вы хотите сказать? Чего я не могу сделать?
– Посвонить колокольшик, – отвечал он, пытаясь усмехнуться своим отвратительным ртом.
Я хотел было исполнить свою угрозу, но бездельник стукнул меня по лбу горлышком одной из своих бутылок, и я снова повалился в кресло. Я был совершенно ошеломлен и в первую минуту не знал, что делать.
Между тем он продолжал:
– Видите, лючше вам сидеть спокойно; и теперь ви уснаете, кто я такой. Я
– Довольно необычайный ангел, – решился я заметить, – однако я всегда думал, что ангелы бывают с крыльями.
– Крылья! – воскликнул он с негодованием. – Что мне делать с крылья. Mein Gott! ви, кашется, думаете, что я цыпленок.
– Нет, о нет, – возразил я, испугавшись, – вы не цыпленок, вовсе нет.
– Карошо, сидите ше смирно, или я опять ударю вас кулаком. У цыпленок есть крылья, и у сова есть крылья, и у шертенок есть крылья, и у главный Teufel[64] есть крылья. У ангел не пывает крылья, а я
– Вы явились ко мне по делу?
– По делу! – воскликнуло чудище. – Какой ви невеша, спрашивает о деле у тшентльмена и ангела!
Таких речей я не мог вынести даже от ангела. Собравшись с мужеством, я схватил солонку и швырнул ее в голову непрошеному гостю. Но или он уклонился, или я промахнулся – только солонка пролетела мимо и разбила стеклянный колпак над часами, стоявшими на камине. Что касается Ангела, то в ответ на мое нападение он несколько раз стукнул меня по лбу горлышком бутылки, и я смирился. Стыжусь сознаться, но от боли и от волнения у меня даже выступили слезы на глазах.
– Mein Gott, – сказал Ангел Необычайного, видимо тронутый моим огорчением, – mein Gott, этот каспадин или отшень пьян, или отшень огоршен. Не следует пить такое крепкое вино, нушно подпавлять воды. Пейте вот это и не плашьте, не плашьте!
С этими словами он дополнил мой стакан (в котором было на одну треть портвейна) какой-то бесцветной жидкостью из своей руки-бутылки. Я заметил, что на этих бутылках были этикетки с надписью «Kirschenwasser»[65].
Любезность Ангела значительно смягчила меня; и с помощью воды, которую он усердно подливал в мой портвейн, я наконец оправился настолько, что мог слушать его странные речи. Я не возьмусь повторить все, что он мне рассказывал, но из его слов я заключил, что он гений, которому подведомственны contretemps[66] человечества и на обязанности которого лежит устройство
Его уход очень обрадовал меня. Несколько – очень немного – стаканов лафита, которые я пропустил, нагнали на меня сонливость, и мне хотелось вздремнуть четверть часика или минут двадцать. В шесть часов мне нужно было во что бы то ни стало отправиться по важному делу, срок страховки моего дома кончился накануне; возникли кое-какие недоразумения, и решено было, что я явлюсь к шести часам в контору общества для переговоров о возобновлении страховки. Взглянув на часы, стоявшие на камине (я так отяжелел, что не в силах был достать карманные часы), я с удовольствием убедился, что могу подремать еще двадцать пять минут. Часы показывали половину шестого, до страховой конторы было не более пяти минут ходьбы; а больше двадцати пяти минут я никогда не спал после обеда. Итак, я совершенно спокойно расположился заснуть.