Эдгар Берроуз – Возвращение Тарзана в джунгли (страница 4)
— Это очень любезно с вашей стороны, — ответила женщина, улыбаясь. — Я уже слышала о том, что произошло за карточной игрой. Мой муж рассказал мне все.
— Ваш муж? — повторил с недоумением Тарзан.
— Да. Я — графиня де Куд.
— В таком случае, мадам, я вполне вознагражден, узнав, что мне удалось оказать услугу жене графа де Куд.
— Увы, я так многим обязана вам, что у меня нет никакой надежды заплатить свой долг. Не увеличивайте его, по крайней мере! — и она так ласково улыбнулась ему, что Тарзан почувствовал способность совершить еще большие подвиги только ради того, чтобы получить в благодарность ее улыбку. Больше он с ней не виделся, ибо на следующее утро пароход причалил к пристани.
III
По приезде в Париж Тарзан направился к своему старому другу, лейтенанту д’Арно. Моряк откровенно выбранил его за решение отказаться от титула и состояния, которые принадлежали ему по праву, как единственному наследнику его отца, Джона Клейтона, лорда Грэйстока.
— Вы поступаете безумно, мой друг, — сказал д’Арно, — так легко отказываясь не только от титула и положения в свете, но и от возможности доказать всем с полной достоверностью, что в ваших жилах течет кровь двух лучших семейств Англии, а не кровь дикой обезьяны. Невероятно, чтобы они поверили вам, — Джен Портер, по крайней мере. Еще тогда, в диких джунглях, когда вы, как зверь, разрывали зубами добычу, довольствуясь сырой пищей, когда никому не было ведомо ваше истинное происхождение, — я знал, что вы ошибаетесь, считая обезьяну своей матерью. А теперь, после того, как найден дневник с описанием тех ужасов, которые пережили ваши отец и мать, оставленные на произвол судьбы на диком африканском берегу, после того, как мы прочли строки о вашем рождении и, наконец, — а это самое неопровержимое доказательство, — открыли отпечаток ваших детских пальцев на страницах дневника, — мне кажется невероятным, что вы хотите остаться на всю жизнь все тем же безродным бродягой без имени и каких-либо средств к существованию.
— Мне не нужно лучшего имени, чем Тарзан, — ответил тот, — а вот средства к существованию, конечно, нужны. В первый и последний раз я использую вашу бескорыстную дружбу — подыщите мне работу.
— Ну вот, — усмехнулся д’Арно. — Разве об этом речь? Я говорил вам много раз, что моего состояния хватит на двадцать человек — и половина всего, что я имею, принадлежит вам. И если я отдам вам эту половину, разве она составит хотя бы десятую часть того, во что я оцениваю вашу дружбу, мой дорогой Тарзан! Разве ее будет достаточно, чтобы оплатить услуги, какие вы оказали мне когда-то в Африке? Я не забыл, мой друг, что только вы и ваша храбрость спасли меня от людоедов племени Мбонга. Вашему самопожертвованию обязан я исцелением от ран, которые нанесли мне дикари. Только впоследствии я узнал, что значило для вас оставаться со мною в логове обезьян в то время, как сердце влекло вас к берегу, где находилась любимая девушка. Когда мы, наконец, по пажи туда и узнали, что мисс Портер и ее спутники уехали — тогда только я начал понимать, чем пожертвовали вы ради меня. Разве все это можно оценить деньгами, дорогой Тарзан?
— Хорошо, — засмеялся Тарзан. — Не будем ссориться из-за денег. Я должен жить, а поэтому должен иметь их, но и независимо от денег человеку надобно иметь какое-нибудь занятие. Иначе я скоро умру от безделья. Что же касается наследственных прав, они — в достойных руках. Клейтон не похитил их у меня. Он уверен в том, что он — действительно лорд Грэйсток, к тому же больше соответствует этой роли, чем человек, родившийся в африканских джунглях. Знайте, мой друг, я до сих пор остался таким же дикарем, каким был раньше. Временами дикие инстинкты, таящиеся во мне, просыпаются и берут верх над всем тем, что дала культура и цивилизация. А затем — разве я мог лишить любимую женщину состояния и положения в свете? Ведь брак с Клейтоном обеспечил ей и то и другое, чего не в силах был сделать я — не правда ли, Поль?
— Вопрос о моем происхождении не столь важен для меня, — продолжал он, не ожидая ответа. — Я убежден, что для человека ценно только заработанное им самим — его руками и его умом. А потому для меня так же дорога обезьяна Кала, воспитавшая меня, как и та женщина, которая дала мне жизнь. Кала была всегда так нежна ко мне: она прижимала меня в детстве к своей волосатой груди, защищала от диких обитателей леса, она любила меня настоящей материнской любовью… И я любил ее, Поль, не отдавая себе отчета в этом, до тех пор, пока отравленная стрела черного воина из племени Мбонга не отняла ее у меня… Я был тогда еще ребенком. Я упал на ее труп и плакал так, как может плакать ребенок по своей матери. Вам, мой друг, она показалась бы диким, безобразным животным, но я находил ее прекрасной. Любовь преображает все в наших глазах. Вот почему я рад считать себя сыном обезьяны.
— Я восхищен вашей верностью, — сказал д’Арно, — но, поверьте мне, придет время, когда вы пожелаете воспользоваться вашими законными правами. Но будет ли это так же легко, как теперь, — неизвестно. Имейте в виду, что только профессор Портер и мистер Филандер, — одни на всем свете, — могут засвидетельствовать, что маленький скелет, найденный в хижине вместе с останками вашего отца и вашей матери, принадлежал детенышу человекообразной обезьяны, а не последнему отпрыску рода Грэйстоков… Это показание чрезвычайно важно. Оба они уже старики. И вряд ли проживут еще много лет… Не кажется ли вам, что мисс Портер, узнав всю правду, расторгнет свой брак с Клейтоном? Вы легко можете вернуть себе титул, состояние, наконец, ту женщину, которую вы любите, Тарзан! Задумывались ли вы над этим?
Тарзан покачал головой.
— Вы ее не знаете, — сказал он. — Ничто не привяжет ее к Клейтону сильнее, чем несчастье, которое обрушится на него. Она — южанка, а южане гордятся своей верностью.
Две следующие недели Тарзан посвятил изучению Парижа. В дневные часы он бродил по библиотекам и музеям, зарывался в книги и с жадностью их пожирал. Его потрясла глубина и бесконечность открывшегося перед ним мира науки, для овладения которым человеческая жизнь слишком коротка. Он посвящал занятиям свой день, отдыху и развлечениям — ночь.
Его увлекла новизна существования. Затаив в глубине своего сердца горечь утраты, Тарзан предался науке и развлечению, — двум крайностям, которые могли заставить его позабыть прошлое и перестать думать о будущем. Сидя однажды в мюзик-холле над рюмкой абсента и любуясь искусством танцовщицы, Тарзан почувствовал чей-то недружелюбный взгляд, устремленный на него из толпы.
Выходя из мюзик-холла, он уже успел забыть об этом и не заметил человека, который при его появлении скрылся в тени ближайшего подъезда. Тарзан на сей раз возвращался без своего неизменного спутника д’Арно. Следивший за ним человек поспешно перебрался на другую сторону улицы, обогнал его и скрылся в темноте. Тарзан свернул на улицу Моль, своей пустынностью и тишиной привлекавшую его после шумных и суетливых кварталов Парижа.
Вам, должно быть, знакомы темные углы и мрачные дома этой улицы, а если не знакомы, то от полицейских агентов можно узнать, что нет другого места 8 Париже, по которому было бы столь опасно ходить ночью. Тарзан уже углубился в нее, и вдруг внимание его привлекли стоны и крики о помощи, раздавшиеся из окон третьего этажа. Голос принадлежал женщине. Прежде чем крики затихли, Тарзан успел взбежать по лестнице.
В конце коридора была настежь раскрыта дверь. Оттуда-то и раздавались крики. В следующее мгновение Тарзан оказался в тускло освещенной комнате. Керосиновая лампа стояла на камине, бросая слабый луч света на скудную обстановку.
В комнате находилось несколько мужчин и только одна женщина. Ей было лет под тридцать, на лице следы страстей и пороков. Она стояла, прислонившись к стене, положив руку на грудь.
— Помогите! — воскликнула она, увидя Тарзана. — Они хотят убить меня!
Тарзан повернулся к мужчинам и увидел злобные лица профессиональных преступников. Они были совершенно спокойны и не думали о бегстве. Один из них выскользнул из комнаты. Тарзан узнал в нем, к своему удивлению, Николая Рокова.
В ту же минуту он заметил, как рослый мужчина подкрадывается сзади с тяжелой палкой в руке. По его примеру и остальные набросились на Тарзана с разных сторон. Одни вытащили ножи, другие схватили стулья. Дубина поднялась над головой Тарзана и, конечно, раскроила бы череп, если бы удар не был предотвращен. Что могли противопоставить парижские апаши сноровке, ловкости и силе обитателя джунглей, состязавшегося когда-то со львами и исполинскими обезьянами!
Наметив себе первую жертву — того, кто замахнулся дубиной, Тарзан ударил его в подбородок. Дубина выпала из рук апаша, а сам он очутился в беспамятстве в другом конце комнаты. Тарзана охватил азарт состязания, азарт бойца, чувствовавшего всю опасность минуты. Налет цивилизации, к которой он приобщился за последнее время, сразу сошел с него, обнажив дикого, неукротимого зверя.
За дверью, в конце коридора стоял, ожидая результатов схватки, Роков. Ему очень хотелось узнать перед уходом, прикончили ли Тарзана, но присутствовать при убийстве не входило в его расчеты.