Эдгар Берроуз – Тарзан. Том 4 (страница 114)

— Он заколдовал их, божественный цезарь! — с изумлением поведал придворный льстец.— Этот варвар — великий маг.

Толпа продолжала кричать и бесноваться. Она слышала, как человек и звери обмениваются какими-то странными звуками. Как можно было догадаться, они разговаривали на странном языке и прекрасно понимали друг друга.

Бронзовый торс гиганта хорошо выделялся на фоне черных косматых тел его диких собеседников. Вопль ликования пронесся над толпой, когда она поняла, что ее любимец повелевает страшными обезьянами, а те беспрекословно подчиняются ему. Таким могуществом не обладал никакой император за всю историю их города.

Тарзан двинулся к ложе цезаря, по бокам шли, неуклюже раскачиваясь, шесть громадных зверей.

Человек-обезьяна окинул быстрым взором трибуны и увидел копья легионеров, торчащие повсюду. Даже он не смог бы пробраться сквозь такой кордон в императорскую ложу. Следовало действовать иначе. Он посмотрел прямо в глаза Сублатусу, навалившемуся грудью на барьер своей ложи.

— Твой план потерпел неудачу, цезарь,— дерзким то ном начал Тарзан.— Эти существа — мои друзья. Они по твоему коварному замыслу должны были растерзать меня на куски, но тому не бывать. Мой народ не причинит мне никакого зла, а эти звери принадлежат моему народу.— Он, переждав овации, продолжал:

— Если ты хочешь и дальше испытывать мое терпение и выпустить на арену какого-нибудь зверя или человека — поберегись. Шутки кончились. Я зол на тебя, цезарь. Одно мое слово — и обезьяны ворвутся в твою ложу, тогда от тех, кто там находится, останется лишь мокрое место.

Тарзан несомненно отдал бы такой приказ, но его сдерживали копья легионеров. Он понимал, что чернь сейчас на его стороне, и легионеры в своей массе тоже присоединятся к толпе против Сублатуса, но нужно было освободить друзей, а именно Кассиуса Асту и Квинта Металлиуса, принадлежащих к враждебному черни народу Каструм Маре. И уж когда те окажутся вне опасности, идти войной на тирана. Тем более, что Тарзан вовсе не ставил своей целью смену правления в Кастра Сангвинариусе. Ему хотелось поскорее покинуть стены этого злополучного города и направиться в Восточную империю на поиски Эриха фон Харбена.

Поэтому когда распорядитель игр приказал ему и его шестерым сопровождающим покинуть арену, Тарзан повиновался. Решетчатая дверь захлопнулась за ним и его свитой. А с трибун все еще несся неистовый крик: «Долой Сублатуса!»

Когда тюремщик отвел Тарзана в камеру, он с удивлением обнаружил внутри одного лишь Прокуса.

— Добро пожаловать, Тарзан,— радостно приветствовал его узник.— Я уже не надеялся увидеть тебя снова. Ты не мертв и не на свободе? Почему?

— Таково правосудие цезаря,— усмехнулся Тарзан.— Но по крайней мере наши друзья свободны. Я вижу, их здесь нет.

— Ты заблуждаешься, варвар,— вмешался в разговор тюремщик.— Твои друзья закованы в другой камере.

— Но ведь они завоевали свободу! — возмутился Тарзан.

— И ты тоже,— с ехидной улыбкой ответил тюремщик.— Может быть, тюрьма тебе снится?

— Какая несправедливость! — вскричал Прокус,— Этого нельзя допустить.

— Почему же? — пожал плечами тюремщик.— Если это уже сделано.

— Но в чем причина коварства? — допытывался патриций,— Раньше даже такая свинья, как Сублатус, соблюдал обычаи древнего состязания. Кто добывал себе свободу в кровавом бою, мог ею воспользоваться, невзирая на то, какое преступление привело его в тюрьму, а потом — на арену.

— Я всего лишь простой солдат,— ответил тюремщик.— Но на плечах у меня голова, а не болванка для ношения каски. Я соображаю так, что цезарь боится тебя, варвар, и твоих друзей. В воздухе пахнет бунтом черни. Народ на стороне варвара, а варвар и его друзья — на стороне Сплендидуса. Вот какие дела.

— Понимаю,— пробормотал Прокус.— И поэтому мы задержимся в этих стенах на неопределенное время.

— Я бы не сказал, что надолго,— с каким-то странным выражением в глазах ответил тюремщик, закрывая дверь на все замки и оставляя узников одних.

— Мне не понравился тон, каким он сделал свое последнее замечание,— обратился Прокус к Тарзану.— Боги против нас, даже друг отказался помогать нам.

— Ты имеешь в виду Аполлония? — поинтересовался Тарзан.

— Именно его,— ответил Прокус,— Он обещал принести мне ключи от камер и до сих пор не явился. Если бы он выполнил обещание, мы могли бы бежать.

— Еще не все потеряно,— ободряющим тоном произнес Тарзан,— Пока я жив, я не могу считать себя мертвым. Подождем, что произойдет дальше, не будем терять надежду.

Ты не знаешь вероломства и коварства Сублатуса,— возразил патриций.

— И цезарь не знает, на что способен Тарзан,— усмехнулся человек-обезьяна.

Ночь окутала город, отняв даже слабенький лучик, еле просачивающийся сквозь зарешеченные окна. Но ненадолго. Сквозь отверстие в двери, так называемую кормушку, стал виден отблеск пламени. Кто-то шел по коридору, освещая себе путь факелом.

Днем было мало тех, кто наведывался в тюремную камеру. Рабы дважды приходили, принося пищу и воду. Время от времени в кормушку заглядывала охрана. Иногда на шум в камере являлся тюремщик. Но вот ночной визит заставлял думать о неприятных новостях.

Прокус и Тарзан, обмениваясь безмятежными репликами, на самом деле с напряжением ждали, кто же придет. Ибо догадывались, что намерения ночного визитера скорее пагубны, чем дружественны. Может, это идут не к ним?

Ждать долго не пришлось. Шаги замерли перед их дверью. Послышался скрежет ключа в замке.

Вошедший возник на пороге. Прокус обрадованно вскрикнул:

— Аполлоний! Это ты? Наконец-то!

— Тише,— предупредил ночной гость. Он быстро закрыл за собой дверь камеры и потушил факел, погрузив его в бадью с водой.— Какое счастье, что вы одни,— он сел рядом с узниками.

— Ты дрожишь? — удивился Прокус.— Что случилось?

— Случилось неизбежное, но оно все-таки не испугало меня, хотя я ждал чего-то подобного со дня на день,— ответил Аполлоний.— Вы, вероятно, ждали меня днем, и наверное думали, что я предал вас. Дело в том, что у меня не было возможности прийти в тюрьму до этого момента. Хотя я был готов рискнуть своей жизнью, как, собственно, и поступаю сейчас.

— Но разве ты не начальник тюремной стражи? — удивился Прокус.— Отчего же так опасно начальнику посещать камеры с заключенными? Ничего не понимаю...

— Мой добрый Матеус,— ответил Аполлоний,— я больше не начальник тюремной стражи. Что-то, должно быть, вызвало подозрения цезаря. Скорее всего, донос подлого Фастуса. Меня отстранили от должности. Как только днем я покинул вас и поднялся к себе, туда сразу же явился гонец с приказом. Я назначен командиром преторианцев, охраняющих дворцовые ворота. Целый день мне пришлось нести новую службу. Лишь сменившись, я поспешил туда, куда обещал. Цезарь боится бунта варваров окрестных деревень, и мне запрещено покидать пост. Теперь моя жизнь зависит исключительно от того, сболтнет ли лишнего молоденький офицер, которого я оставил у ворот вместо себя, сославшись на неотложные домашние дела.

— Тебя видел новый начальник тюрьмы? — спросил Прокус.

— Конечно я не мог бы явиться сюда незамеченным. Пришлось пойти поинтересоваться, как идет его служба.

— Он что-нибудь сказал про нас?

— Да.

— Что же?

— Ничего утешительного. Он получил приказ пропустить ночью отряд доверенной гвардии императора и не задавать гвардейцам лишних вопросов. Можно предположить, что готовится убийство. Вас, закованных в цепи, перережут, как ягнят. Но я перед тем, как идти сюда, зашел к Феофилате. Мы вместе открыли твой тайник за книжными полками. Вот ключи. Возьми их. Поторопись! Я думаю, час прихода убийц уже близок. В городе неспокойно. Пока я пробирался сюда по ночным улицам, заметил подозрительные тени, скользящие вдоль стен. Мне пора на свой пост. Боюсь, остаток ночи будет еще тревожнее ее начала. Я могу чем-нибудь помочь вам?

— Нет, мой добрый друг. Поспеши. Ты и так многое поставил на карту. Возвращайся. Постарайся, чтобы цезарь не пронюхал о том, что ты навещал нас. Иначе тебе не сдобровать.

— Прощайте. Желаю удачи от всей души,— тепло промолвил Аполлоний.— Если вы решитесь покинуть город, знайте — стражей у преторианских ворот командует Азиний. Он честный малый.

— Я не забуду твоей помощи, мой друг. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь расплатиться с тобой за щедрость той же монетой. Но знай, мое сердце полно благодарности,— со слезами в голосе произнес Прокус.— Спеши же.

— Поздно! Слишком поздно. Охрана! — прошептал Аполлоний.

Слабый свет далекого факела подтвердил правоту его слов.

Аполлоний одним прыжком оказался у дверей и замер, спрятавшись так, чтобы его нельзя было заметить, отворив их. Он обнажил свой короткий испанский меч.

Ослепительный свет факела, колеблясь, быстро приближался. Отчетливо стало слышно шарканье подошв солдатской обуви и лязг амуниции. Те, кто направлялся в их камеру, были вооружены.

Человек, закутанный в длинный темный плащ, распахнул дверь и вырос на пороге. За ним толпились солдаты, держа в руках смоляные факелы.

— Матеус Прокус здесь? — спросил вошедший.

— Да,— ответил Прокус.

— Хорошо. Я не был уверен, что ты в этой камере. Дверь почему-то не заперта.

— С какой целью ты явился сюда,— спросил Прокус.— И кто ты такой?

— Я пришел с поручением от цезаря. Кто я, неважно. Просто посыльный. Соблаговоли выслушать распоряжение императора.