Eburek – Зависть (страница 16)

– Спасибо, – Марья покраснела, будто от стыда, а не от похвалы. Она сделала маленький глоток шампанского, поморщилась – напиток был, видимо, слишком кислым для неё. – Я… я до сих пор не верю, честно говоря.

Инвидия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, знакомый холодок зависти. Не верю. Конечно, не верится, когда удача сваливается на голову просто так.

– Заслужила, – произнесла она, и слова прозвучали плоским, лишённым эмоции штампом. – Идея была сильная.

Марья посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. Или на вину? Она что, догадывается? – промелькнула у Инвидии острая мысль. Догадывается, что я знаю, чья это была идея на самом деле?

– Вы знаете, Инвидия… – Марья вдруг начала, потом замолчала, вновь покрутив бокал. Видимо, шампанское, пусть и небольшое количество, сделало своё дело – сняло привычные зажимы. – Я вам очень благодарна. За то, что вы тогда, полгода назад, в курилке… вы бросили ту фразу про «зелёных». Вы сказали, что этим сейчас можно голову морочить. Это… это меня тогда зацепило. Я потом много думала.

Инвидию будто обдали ледяной водой. Всё внутри на мгновение остановилось, а потом резко, с силой, сжалось. Так вот как. Она не просто догадывается. Она знает. И ещё смеет благодарить. Благодарить за украденную идею? Это была какая-то изощрённая насмешка? Или глупость, граничащая с наглостью?

Она не знала, что сказать. Маска на её лице застыла, рискуя треснуть. Она видела, как её пальцы побелели от напряжения, сжимая бокал.

– Я… я просто размышляла вслух, – наконец выдавила она, и голос прозвучал хрипло.

– Но это было семя, – настойчиво, с непривычной для неё теплотой в голосе, продолжила Марья. Её глаза, обычно потупленные, сейчас смотрели прямо, и в них светилась странная смесь усталости и искренности. – Я его подобрала. А вы… вы его обронили. Так бывает. Мне просто повезло, что я оказалась рядом и рассмотрела в нём потенциал.

Везение. Оказаться рядом. Подобрать. Каждое слово было новым ножом. Инвидия чувствовала, как её щёки начинают гореть. Ей хотелось закричать: «Это было моё! Моя мысль! Моя удача! Ты её подобрала, как ворона – блестящую безделушку!» Но она молчала. Молчала, потому что правила игры здесь были другими. Потому что признаться в том, что она помнит тот мимолётный разговор, – значит, признать, что эта «мелочь» имела для неё значение. А она не могла себе этого позволить. Не могла показать, что ей есть до чего дело.

– Главное – результат, – произнесла она наконец, и это была единственная фраза, которую её разум, скованный яростью, смог выдать как приемлемую. – Компания в выигрыше. И ты – тоже.

Марья кивнула, но её лицо омрачилось. Радость, которая могла бы быть там, растворилась, уступив место чему-то тяжёлому, глубоко сидящему.

– Результат… да, – она вздохнула, и этот вздох был таким искренним, таким уставшим, что прозвучал громче любой музыки в этом зале. – Вы знаете, Инвидия, я… я эту премию потрачу не на себя.

Инвидия насторожилась. Её внутренний детектор, настроенный на сбор информации, насторожил уши. Слабость. Уязвимость. Возможность использования. Фразы из её цифрового дневника всплыли перед глазами.

– О-о? – произнесла она, заставляя свой голос звучать заинтересованно. – А на что же? Если не секрет, конечно.

Марья колебалась секунду, потом, видимо, решившись на откровенность, сказала тихо, почти шёпотом:

– На операцию. Маме. У неё… проблемы с сердцем. Очень серьёзные. Наши врачи разводят руками. Нужна специализированная клиника. В Германии. Мы… мы с сестрой уже несколько лет копим. Эти двести тысяч… это не просто деньги. Это шанс.

Она говорила, не глядя на Инвидию, а куда-то в сторону, в пустоту, где мерцали огоньки гирлянд. И в её глазах не было и тени гордости за то, что она сможет помочь. Не было того самодовольного блеска, с которым люди обычно делятся своими «благородными поступками». Там была только усталая, выжженная боль. Боль долгого ожидания, бесконечных счетов, страха потерять самого близкого человека. Боль, которая стирала все грани между работой и жизнью, между победой и отчаянием.

И в этот момент в Инвидии что-то надломилось.

Не сочувствие. Не жалость. Не человеческое понимание.

В ней закипела ярость. Новая, многослойная, удушающая ярость.

Первым, как всегда, всплыл её внутренний голос, острый и ядовитый:

Почему у неё? Почему у этой серой, незаметной мыши, у которой нет ни дорогого платья, ни связей, ни даже умения подать себя – почему у неё такая цель? Такая… чистая? Такая благородная?

Мысль билась в её сознании, как птица о стекло. Она сравнивала. Всегда сравнивала. Сравнивала свои цели – новую сумку, повышение, отпуск на Мальдивах, одобрение Святослава – с этой простой, страшной, человеческой необходимостью спасти мать. И на фоне этого её собственные устремления вдруг показались ей мелкими, пыльными, пошлыми. Конфетти из фольги против живой, кровоточащей раны.

Всё для себя, – прошептал внутренний голос с отвращением. – Всё для статуса, для картинки, для того, чтобы быть «не хуже». А у неё – для матери. Она не покупает себе жизнь, она покупает жизнь другому. Какой ужас. Какая несправедливость.

Вторым слоем, накатывая поверх первой волны гнева, пришло острое, ревнивое чувство ущемленности. Марья не просто украла её идею. Не просто получила незаслуженную премию. Она украла у Инвидии моральное превосходство. Ту самую высоту, с которой можно было бы смотреть на неё сверху вниз, со смесью жалости и презрения. Теперь эта высота была занята. Марья, со своим больным сердцем матери и своей жертвенностью, оказалась выше. Непрактично, нерационально, но – выше в той самой, негласной иерархии человеческих ценностей, которую Инвидия отрицала, но втайне чувствовала.

Она украла и это, – думала она, глядя на потухшее лицо Марьи. – Она ворует всё. Сначала идею, потом признание, а теперь – ещё и право быть «хорошей». Она ставит себя в позицию мученицы, жертвующей дочери, а меня оставляет с моими меркантильными, ничтожными хотелками. Это нечестно. Это подло.

И третий, самый глубинный слой – дикий, животный страх. Страх перед этой настоящей, неигрушечной болью. Перед миром, где существуют не выдуманные драмы для соцсетей, а тихие, ежедневные трагедии. Мир Марьи был настоящим. В нём пахло лекарствами и больничными коридорами, а не парфюмом и успехом. И этот мир был страшен. Завидовать ему было нельзя. Его можно было только бояться. И её зависть, смешиваясь со страхом, превращалась в чистую, неразбавленную ненависть. Ненависть к тому, кто своей реальностью делал её собственную жизнь бутафорской, ненастоящей.

– Инвидия? – тихо позвала Марья, встревоженная её долгим молчанием.

Инвидия вздрогнула. Она осознала, что стоит, сжимая бокал так, что вот-вот хрустнет стекло, и смотрит на Марью не с сочувствием, а с каменным, непроницаемым лицом, за которым бушует ад.

Она заставила себя расслабить пальцы. Заставила губы сложиться в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Это было тяжело, как поднять гирю.

– Я… я не знала, Мария. Это… очень серьёзно. И благородно с твоей стороны.

Слова вышли деревянными, безжизненными. Но Марья, видимо, не ждала от неё бурных эмоций. Она кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнула слабая искорка благодарности за то, что её выслушали.

– Спасибо, что не осудили, что не сказали, что это глупо – тратить такие деньги…

– Конечно нет, – быстро перебила её Инвидия. Ей нужно было прекратить этот разговор. Сейчас. Пока она не сказала что-то, что выдаст бурю внутри. – Ты… ты молодец. И маме, конечно, желаю скорейшего выздоровления.

Она произнесла это как заклинание, как фразу из протокола вежливости. И сделала шаг назад, отстраняясь не только физически, но и всем своим существом.

– Мне надо… пойду, поздороваюсь ещё с кем-нибудь, – соврала она, махнув рукой в сторону шумной толпы.

Марья снова кивнула, понимающе.

– Конечно, конечно. Спасибо ещё раз, что поговорили.

Инвидия развернулась и пошла прочь. Её шаги были твёрдыми, почти военными. Она шла, не видя ничего вокруг. Шум, музыка, смех – всё это слилось в одно сплошное, раздражающее гудение. Внутри неё всё кричало. Кричало от обиды, от ярости, от чувства чудовищной несправедливости.

Почему? – бился в такт её шагам внутренний ритм. – Почему ей? Почему не мне? Почему у неё есть за что страдать по-настоящему, а у меня – только за что завидовать? Она украла мою идею, мои деньги, моё признание. И теперь ещё украла мою возможность чувствовать себя человеком с правильными, высокими целями. Она оставила меня с моим жалким, потребительским существованием. Она превратила меня в монстра. В монстра, который завидует даже болезни чужой матери!

Она подошла к столу с напитками, схватила со стола фужер с чем-то прозрачным – водой или водкой, ей было всё равно – и залпом выпила. Жидкость обожгла горло. Хорошо. Боль была настоящей. Она хоть на секунду перекрыла ту, другую, душевную.

Она стояла, опираясь о край стола, и смотрела на праздник чужими глазами. Вот танцует Лика, её золотое платье мелькает, как чешуя огромной рыбы. Вот Святослав, положивший руку на плечо молодой стажёрки и что-то нашептывающий ей на ухо. Вот её собственный муж, Алексей, сидящий за столиком вдалеке. Он смотрит в телефон, его лицо освещено холодным голубым светом экрана. Он здесь, но его здесь нет. Так же, как и её нет. Они оба – призраки на этом пиру.