E. Lamour Avinelle – MORVALE. За границей памяти (страница 1)

E. Lamour Avinelle

MORVALE. За границей памяти

Для того, кто однажды почувствует, что забыл нечто важное. Может быть – самого себя.

ДИСКЛЕЙМЕР

Все персонажи, события и места, описанные в данной книге, – вымышленные. Любые совпадения с реальными людьми или обстоятельствами – случайны. В тексте содержатся сцены курения, алкогольного опьянения и эпизоды насилия. Курение и распитие спиртных напитков вредны для здоровья, насилие – неприемлемо в реальной жизни.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Каждый из нас носит в себе свой мир – дом, где уют и холод могут жить рядом, где окна открыты в рассвет или навсегда заперты ветром былых дней. А иногда дом становится тюрьмой, и ключи – лишь мираж.

Эта история не просто хоррор ради страха, здесь страх не чувство, а материя, из которой построен весь мир. Это – путешествие по тонким граням сознания, где реальность теряет контуры, а зло принимает форму того, что ты скрывал всю жизнь. Существо, питающееся травмой, не приходит извне – оно отражается в зеркале вины, боли и утраты.

Ты не услышишь, как он войдёт.

Не заметишь, как вытянет из глубин воспоминания.

Ты подумаешь, что просто читаешь – но если останешься,

если позволишь себе заглянуть внутрь,

Морвейл откроет дверь.

Эта книга – не ответы, а вопросы. Вопросы, которые тихо звучат в сердце каждого: что, если всё, что мы прячем, не исчезает, а время не лечит? Что, если оно ждёт, возвращается и строит дом внутри нас?

Морвейл ждёт.

Ты переступишь порог?

Ты не сразу почувствуешь, как меняется ритм твоего дыхания – будто невидимый собеседник тихо начинает дышать в унисон с тобой. Между строк, в тех невесомых паузах, появится тонкое ощущение – за тобой наблюдают. Не с угрозой, не с гневом. Скорее с печалью – глубокой, древней, как сама вечность. Печалью тех, кто слишком многое видел, кто носит в сердце груз понимания, что нельзя выразить словами.

Дрожь пробежит не по коже, а глубже – в самом сердце памяти, в тех местах души, где хранится прошлое. Это пробуждение случится не сразу. Сначала ты просто будешь читать о Марке – молодом человеке, который живёт между строк редакции, ловит свои чувства, мечется в нерешительности, пытается удержать мир под контролем. Потом о существе, которое начнет пожирать его и утягивать на самое «дно».

Но постепенно повествование начнёт скользить, словно сон, который ускользает с рассветом – и ты осознаешь: эта история – не просто рассказ о Марке и мистике. Это диалог без слов. Зеркало, обращённое не к нему, а к тебе. Ведь страх прячется не в чудовищах за дверью, а в невысказанном слове, в звонке, который не раздался, в письме, что так и не пришло.

Ты можешь закрыть эту книгу сейчас – забыть это имя, вернуться к привычным дням. А можешь сделать шаг. Один. Затем другой. И услышишь где-то вдали – тихий скрип двери. Старой, знакомой двери. Откроешь глаза – и окажешься внутри.

ПРОЛОГ

Всё началось с пустяка – статьи о женщинах, исчезнувших в 1893 году.

Заброшенный монастырь. Глухая деревня. Полуразмытая фотография на выцветшем листе.

Я искала нечто другое. Но нашла его.

Я не знаю, что это – имя, существо, место. Но это тянется сквозь время, как узел боли, который никто не развязал.

Во всех легендах, преданиях, медицинских отчётах повторяются одинаковые фразы: Потеря памяти. Шёпот. Холод. Лицо в отражении. Отсутствие имени. Люди чувствуют его, но не могут назвать. Или называют – и исчезают.

В монастыре Святой Долины я нашла дневник Генриха Ф.

Он был врачом. Или считал себя таковым.

Он лечил женщин от скорби.

Он называл страдание ключом.

Он построил машину. И начал эксперименты.

В подвале часовни я нашла металлическую коробку. Внутри – инструменты. Кривые ножи, бур для черепа. Рядом – схема головы человека. Но пометки были странными:

«Подавление страха – точка 3.

Модификация памяти – надрез в сегменте 7.

Пробуждение – контакт через точку 5.»

Это не хирургия. Это – ритуал.

Генрих писал, что душа – это код. Что если его взломать правильно, можно вызвать форму. Он назвал её Сараэль.

Он писал: «Я создал его. Сараэль – не демон. Он – форма. Чистая, совершенная. Он начал говорить. Сначала во снах. Потом – в воздухе. Я вижу его в зеркале. Я чувствую его в себе. Он – не плод безумия. Он – ответ.»

Женщина, которую он назвал Леди М., стала первым сосудом.

«Не говорит. Боится зеркал. Температура в её келье – минус пять.

Тело покрыто алыми знаками.

Она говорит: „Он пробудился.“»

После процедуры она стала другой. Монахини отказывались заходить в её комнату. Один из братьев ночью пытался выкопать пол, утверждая: «Там зовут.»

Я думала, это будет всего лишь расследование… Но чем больше я находила, тем меньше верилось в совпадения.

Глава 1

«Ты поднимаешься по лестнице успеха, не замечая, что здание под тобой уже давно пустое.»

С утра в офисе журнала Vellum пахло свежим кофе, дорогим парфюмом и глянцевой бумагой – этой смесью тщеславия, утончённости и лёгкой усталости, которая неизменно сопровождала утро в мире моды и медиа. За окнами, откуда открывался вид на старинные фасады Ковент-Гарден и сверкающие стеклянные башни новых офисов, Лондон постепенно просыпался. Первые лучи солнца едва касались мостовых, по которым спешили прохожие в строгих костюмах и стильных пальто. Бесшумно перелистывались страницы, стрекотали клавиши. Кто-то вел напряжённую переписку с итальянским фотографом, кто-то уговаривал звезду сериала надеть бледно-розовый костюм от молодого дизайнера для весенней обложки.

Марк Вернер уже давно сидел за своим столом. Его утренний ритуал был доведён до автоматизма: кофе, текст, правки. Пальцы стремительно бегали по клавиатуре, превращая мысли в стройные фразы. Он работал над колонкой модного критика, чьи тексты отличались тягой к ретро и избыточной поэтичностью.

Офис напоминал сам город: с одной стороны – живой, многослойный, полный перспектив; с другой – скрывающий под сверкающей поверхностью усталость и внутреннюю борьбу. Где-то за стеклом доносился глухой гул автобусов, двигающихся по своим привычным маршрутам – неумолимо и равнодушно, как сам Лондон. Но Марк не слушал. Он старался быть частью этой машины – винтиком, встроенным в ритм большого города. Хотя не всегда был редактором. И не всегда жил в мире, где красота тщательно просчитана, стиль важнее правды, а текст служит фоном для образа.

Всё началось с простой стажировки. Он учился на третьем курсе, мучился над курсовой о символизме в прозе начала XX века и, спасаясь от скуки, отправил письмо в редакцию – с наброском статьи и идеей съёмки. Его не только позвали на встречу, но и оставили: сначала носить кофе и архивировать номера, затем править короткие заметки, а через год – доверили рубрику. И тексты других. Марк был одним из тех, кто чувствует стиль интуитивно. У него было врождённое чутьё на ритм, на атмосферу, на слово. Он рос с книгами: поэзией, романами, мемуарами, старой публицистикой. Слова стали его убежищем, когда всё остальное рушилось.

В мире, где каждый носит маску, книги становятся самыми честными.

Теперь у него был кабинет с видом на террасу, визитка с тиснением, имя в витиеватом шрифте – и всё же в нём сохранялось то же ощущение временности, что и в студенческие годы. Как будто всё вокруг – взято взаймы. Он знал: всё может исчезнуть в одно утро. Поэтому держался за слова – шлифовал тексты до последней запятой, искал неточности там, где другим казалось идеально. В мире глянца ничто не бывает по-настоящему – и именно эта зыбкость его притягивала.

В особенно шумные дни – когда дизайнеры спорили о нюансах пудрового, а арт-директор швырял папки, потому что обложка «не дышит», – Марк запирался и включал тишину. Он не был частью этой суетной стаи. Делал свою работу безупречно, но оставался холодным, чуть отстранённым – как будто присутствует, но не вовлечён. Иногда вечером он выходил на террасу, закуривал и смотрел вниз, на огни. Вглядывался в город, словно пытаясь разглядеть в его мозаике что-то утерянное. Или кого-то. Он и сам не знал, что именно.

Vellum стал для него домом – не в бытовом смысле, а как укрытие от хаоса. Здесь были правила, сроки, структура. Здесь никто не копался в прошлом. А за дверьми офиса оставалась жизнь, о которой он редко говорил. Он родом из Шеффилда – города с узкими улицами, скупыми пейзажами и вечной серостью. Там он научился молчать. Лондон до сих пор казался слишком шумным, слишком навязчивым. Прошлое Марка было окутано туманом, словно тонким шарфом из дорогой шерсти. Он не скрывался, но и не раскрывался. Молчал – и этого почему-то хватало. Коллеги шутили, звали в бары и на вечеринки, но он всегда отказывался: «Срочная правка», «Нужно доделать». Они привыкли. В мире, где все стремятся выделиться, он был тенью. Но без этой тени многое рассыпалось бы.

Он был невидимой нитью, связывавшей тексты в цельную ткань. Даже в колонке о духах или заметке о кожевенном ремесле он находил дыхание. Его слова звучали. Но иногда – отказывались.

Иногда он сидел перед пустым экраном, не в силах набрать ни строки. Мысли путались, память выносила на поверхность обрывки детства, голос матери, звук бьющегося дождя об мост, запах мокрой травы и воды затянутой тиной. Тишину, полную страха. Тогда он просто сидел, глядя в экран, пока за окном не загорались уличные фонари.