Э. Григ-Арьян – Пробуждение (страница 2)

Колонна уборочных машин, механические левиафаны, вынырнула из тумана предрассветной дымки, предвещая новый день. Их утробное рычание, перемежаемое шипением гидравлики и плеском воды, раскатывалось эхом по еще сонным улицам, отгоняя остатки ночной тишины. Каждая машина – бронированный носорог – неслась вперед, изрыгая из своих утроб мощные, упругие струи воды. Эти невидимые хлысты, кнуты гигантского укротителя, обрушивались на мостовую, смывая налет ночной пыли, обнажая серый, усталый асфальт. Вода, бурля и пенясь, стекала в ливневые стоки, унося с собой окурки, обрывки бумаги и прочий мелкий городской сор, словно нечистые мысли, которые утренний разум стремится изгнать из головы.

Это была прелюдия, тихая увертюра к симфонии нового дня. За механическим авангардом, подобно призракам, выныривающим из утреннего сумрака, скользили фигуры рабочих из Средней Азии. Их потемневшие от времени и солнца лица, казалось, несли на себе отпечаток веков, а движения были отточены и экономны, как у древних ремесленников. Одетые в поблекшие от стирок комбинезоны, они напоминали тени, неотделимые от городского пейзажа, невидимые и неслышимые для большинства спешащих по своим делам горожан. Они двигались вдоль тротуаров, как алхимики, выискивающие драгоценные крупицы чистоты среди придорожной пыли и забвения. Их метлы и лопаты, словно магические инструменты, выметали из стыков тротуара и проезжей части весь мусор, скопившийся за долгий день и короткую ночь. Каждый взмах был точным и целенаправленным, каждое движение – частью отлаженного механизма, невидимого, но необходимого для поддержания порядка в этом каменном муравейнике. Водяная завеса, оставленная машинами, облегчала их труд, словно благословение свыше. Она орошала раскаленный за ночь асфальт, который все еще источал тепло, накопленное за жаркий день. Вода смягчала вековую грязь, въевшуюся в поры камня, делая ее податливой для грубой щетины метел и острого лезвия лопат. Она прибивала пыль, поднимавшуюся в воздух, делая дыхание чище, а мир вокруг – яснее. В этом утреннем ритуале очищения чувствовалась какая-то первобытная магия, словно город, просыпаясь, смывал с себя грехи прошедшего дня, готовясь к новым свершениям и новым искушениям.

Это означало приближение утра в полной мере, то время, когда ночной мрак окончательно отступает, уступая место робким лучам восходящего солнца. А вместе с ним – открытие уютного французского кафе на площади. Там его ждал ароматный утренний завтрак, тонкий запах свежеиспеченных круассанов и горячего шоколада, смешивающийся с густым, обжигающим ароматом ристретто. Этот бодрящий напиток, пробуждающий его тело и разум, предвещая бодрость и ясность мысли на весь предстоящий день. После завтрака, неизменный ритуал – воскресное паломничество в барбершоп, расположенный по соседству, всего в двух шагах от кафе. «Я медленно, но верно врастаю в матрицу социального бытия, – с легкой иронией подумал Марк. – Еще немного, и я начну совершать оздоровительные моционы по набережной на рассвете, и тогда круг замкнется окончательно». Уголок его губ тронула едва заметная усмешка, отражающая смесь самоиронии и легкой меланхолии. Особенно невыносимы были эти бодрые старушки, мелькающие на рассвете в своих нелепых спортивных костюмах, ярких и кричащих, словно попугаи в сером городском пейзаже. Их энергичные, но угловатые движения, их карикатурные гимнастические па, выполняемые с серьезностью, достойной лучшего применения, казались ему чем-то комичным и одновременно жалким. И, конечно, апофеозом абсурда, высшей точкой утреннего маскарада, казались ему адепты скандинавской ходьбы. Эти женщины, с их лыжными палками, упрямо и настойчиво продлевающие свое, как ему казалось, уже отжившее существование. Их размеренные шаги, правильное дыхание, озабоченные лица, все это выглядело в глазах Марка нелепой попыткой обмануть время, отсрочить неизбежное. Он видел в них не борцов за здоровье, а скорее участников странного, почти ритуального действа, смысл которого ускользал от его понимания.

– Марк, говорят, вы писатель известный, – произнес Даниэль, юный бариста кофейни, с неизменной улыбкой водружая на столик перед Марком чашку крепкого кофе, с густым кремом. Каждое утро Даниэль, совершая священнодействие, готовил для Марка особенный напиток, рецепт которого знал лишь он, и подавал лично, с трепетной деликатностью. Марк, с легкой иронией в голосе, запретил Даниэлю официозное обращение по имени-отчеству, предпочитая простоту имени, звучавшего из уст юноши как знак особого расположения. Даниэль же, напротив, ловил каждую возможность обменяться с этим, по его мнению, очаровательным и располагающим к себе стариком хотя бы парой фраз. «Стариком», как иронично именовал себя Марк, хотя в глазах Даниэля он был молод душой и походил скорее на мудрого волшебника, нежели на утомленного годами старца.

– Кто так говорит? – спросил Марк, отпивая глоток ароматного напитка.

– Странные люди, – задумчиво произнес Даниэль, словно смакуя это слово. – Уже несколько дней заглядывают в кофейню, и вопрос у них один и тот же, как заученный текст: «Знакомо ли мне ваше лицо?»

– И что им от меня нужно? – Марк приподнял бровь, проявляя легкое любопытство.

– Сначала, признаюсь, испугался, – Даниэль понизил голос, будто раскрывая тайну. – Забеспокоился о вас, подумал, не ввязались ли вы в историю недобрую. Но потом пригляделся к спрашивающим, и бандитами их не назовешь, да и на полицейских не похожи. Решился, осмелился задать прямой вопрос. Так и спросил: «А зачем он вам?»

– И что же они ответили? – Марк подался вперед, внимая каждому слову.

– Ответили, что вы писатель известный, ведущий жизнь отшельника, ни с кем не желающий общаться. «Это его право, – продолжил Даниэль, цитируя свои же слова, – жить в уединении или выставлять напоказ каждый свой вздох. И если он не ищет общения, на то есть причины. Разве это преступление?» – спросил я.

– И что же они?

– «Нет, – ответили они, – но есть профессии, требующие открытости. Выходя на публичную арену, нужно подчиняться ее законам». «Если мы говорим об одном и том же человеке, – сказал я, – то с трудом представляю, что он может быть кому-то чем-то обязан. Это не про него». Вот так им и ответил, – закончил Даниэль с гордостью в голосе.

– Ты лучше любого адвоката, – Марк усмехнулся, оценив находчивость юноши.

– Так что же получается, Марк, вы аскет, известный писатель?

– Даниэль, взгляни на меня, – Марк обвел взглядом кофейню, словно ища подтверждения своим словам. – Похож ли я на отшельника?

– Совершенно нет, – уверенно ответил Даниэль, – а вот на известного писателя… весьма вероятно.

– И что в итоге ты ответил? – Марк рассмеялся, развеивая напряжение. – Знакомо лицо или нет?

– Я подумал, что лучше будет солгать, – Даниэль понизил голос до шепота. – Раз уж вы не хотите ни с кем общаться. Не сказал им, что вы каждый день к нам заходите. Лишь обмолвился, что знаю вас, что иногда вы у нас бываете.

– И с чего ты взял, что речь обо мне? – Марк вопросительно посмотрел на баристу.

– Они мне показали… странную фотографию, – Даниэль запнулся, подбирая слова. – Там вы были… молодой, но я сразу вас узнал.

– А что не так было с фотографией? Что странного? – заинтересовался Марк, подавшись вперед.

– Очень необычно. Одежда, по-видимому, средневековая на вас была, и взгляд… очень строгий. Я вас с таким взглядом… с трудом представляю. Осмелюсь предположить, что это был театральный костюм. Может, сцена из спектакля. В молодости вы были актером, Марк?

– Марк… дай мне руку, – темнота окутывала все вокруг, густой, липкий туман, Лина, дрожа от внутреннего холода, прошептала, скорее выдохнула, – я словно слепая в этом мраке. Куриная слепота… она крадет у меня мир, оставляя лишь чернильную пустоту.

– Держись, Лина. Крепче, – голос Марка прозвучал приглушенно, пробиваясь сквозь завесу тьмы, но в нем чувствовалась твердость, опора, – сейчас, будто призрак из небытия, к нам подплывет круг, с нашей сценой, выхваченный из ночи. Если упустим, мы утонем в этой бездне, и не найдем ее.

Лина, цепляясь за его руку, словно за спасительную ветвь, с тревогой в голосе спросила:

– Чемодан… ты видишь чемодан? Он должен быть нашим маяком в этом хаосе.

Марк вглядывался в непроглядную тьму, напрягая зрение.

– Пока нет, – ответил он. – Но как только круг тронется, как только этот островок приблизится, я надеюсь… я должен увидеть его. Нам нужно будет прыгнуть, Лина, вскочить на эту движущуюся землю, пока она не ускользнула от нас.

– Мне страшно, Марк, – прошептала она, и в ее голосе зазвучали детские нотки испуга. – Когда почва уходит из-под ног, когда мир качается, я теряю себя… теряю равновесие.

– Не бойся, – мягко сказал Марк, обнимая ее плечи. Его прикосновение было теплым, успокаивающим. – Я буду рядом. Я обниму тебя, и мы вместе, на счет три, взлетим на этот призрачный островок.

В тишине повисло напряженное ожидание. Затем, словно вздох исполина, послышалось движение механизмов.

– Круг двинулся, – прошептала Лина, ее голос дрожал. – Готовься…

– Вижу чемодан! – воскликнул Марк. – Прыгаем на счет три. Раз… два… три…

В тот же миг, словно из ниоткуда, возник шепот, едва различимый в полумраке: