Э. Григ-Арьян – Густой туман забвения (страница 6)

– Вы готовы сделать заказ? – Вопрос официанта не вопрос вовсе, скорее ритуал, обязательная прелюдия к гастрономической симфонии. Голос – приглаженный, камень морской, обточенный веками приливов и отливов вежливого сервиса. Глаза – зеркала пустые, отражают лишь блеск канделябра и собственное ожидание – чего ждут? чаевых? благодарности? или просто конца смены этой бесконечной игры в роскошь? «Заказ… слово какое – сухое, деловое, словно не о еде речь, а о кирпичах для стены невидимой. А ведь тут – праздник, вкусов фейерверк, полет фантазии повара, симфония ароматов…

– Да, – ответил я, голос звучит как-то чуждо, не мой, а чей-то другой, наигранный, под тон этого места, этой атмосферы торжественной пустоты. «Да… согласие на что? на трату денег? на еще один вечер в цепи одинаковых вечеров? на роль благополучного посетителя в этом театре для богатых? Да… легко сказать «да», гораздо сложнее понять, чему именно ты говоришь «да»».

– Жанетт будет сибас запеченный морепродуктами, – произношу, как заклинание, слова звучат вычурно, из меню старинного, рецепт из книги забытой. «Сибас… рыба морская, скользкая, серебро чешуи в отблесках свечей. Морепродукты… хор даров Нептуна, жемчуг раковин, трепет усов креветок. Для Жанетт… она любит море, его соленый вкус, его бесконечность бездонную. Сибас для Жанетт, как символ ее утонченности, ее любви к красивым вещам, к жизни «как в кино»».

– Я буду стейк из мраморной говядины средней прожарки, – моя очередь, мой выбор – земной, плотский, противоположность морской легкости сибаса. «Стейк… кусок мяса, кровь с полей, сила земли в каждом волокне. Мраморная говядина… звучит как стих, камень драгоценный, а не просто мясо коровы. Средней прожарки… не пережарить желаний, не упустить сок момента, оставить красноту жизни внутри, не дать ей уйти безвозвратно. Стейк – для меня, как утверждение моего права на наслаждение простым, грубым, животным, несмотря на всю эту пыль золотую вокруг». – Овощной салат, – добавляю, оправдываясь за стейк, как компромисс между гедонизмом и здоровьем, между плотью и духом. «Салат… томаты, зелень травы, свежесть росы, витамины и клетчатка – скука полезная, необходимая приправа к празднику мяса. Овощной – какой он будет? безликий микс из теплицы зимней? или игра цветов и вкусов лета ушедшего? Неважно. Салат – для галочки, для видимости здорового образа жизни, в этом храме чревоугодия». – Бутылку Шабли, – необходимый аккомпанемент к этой симфонии вкусов, жидкое золото в хрустальном бокале. «Шабли… звучит как шепот ветра в виноградниках Франции, прохлада камня, солнце в капле росы. Белое – под рыбу, предсказуемо, безопасно, как и все здесь, в этом ресторане правил и условностей. Шабли – для атмосферы, для легкого опьянения чувств, чтобы забыть о серости будней, хотя бы на пару часов».

«…я потеряла ощущение реальности», шепчет мне Жанетт, голос – нить шелка, едва слышная, в этом гуле приглушенном, ресторанном, где голоса как пузырьки шампанского лопаются, не достигнув сознания. Реальность, слово шершавое, как необработанный лен, здесь же – бархат, плюш, мерцание свечей в хрустале, отражения бесконечные в зеркалах, умножающие иллюзию, растворяющие границы между «здесь» и «там», «сейчас» и «когда-то». Реальность, серая пыль будней, сквозняк в метро, звонок будильника ранним утром? Здесь – нет будильников, только звон бокалов, шепот официантов, музыка льется невидимо, как аромат дорогих духов. Реальность осталась где-то там, за дверями тяжелыми, как занавес театральный, здесь – сцена, декорации, игра света и тени, и мы – актеры в этом спектакле роскоши, или зрители? или и то, и другое, слилось воедино, как капли вина на скатерти белоснежной.

«…в фильме Вуди Аллена…», продолжает Жанетт. Вуди Аллен, имя как щелчок затвора фотоаппарата, моментальная вспышка воспоминаний, кадры мелькают – Нью-Йорк в дожде, черно-белая пленка, нервные диалоги, интеллектуальная суета, ирония горькая, как кофе несладкий. Вуди Аллен – мастер иллюзий, фокусник от кино, размывает границы между вымыслом и жизнью, заставляет сомневаться в том, что видишь, что чувствуешь, что помнишь. Фильм в фильме, сон во сне, зеркало в зеркале, бесконечная рекурсия непонимания, где же настоящее, где фальшь? Он знает ответ? или тоже запутался в сетях собственных метафор, как муха в паутине тончайшей, блестящей на солнце лживом киноэкрана?

«…персонаж влюбляется в девушку из зала…» Любовь… слово легкое, как перышко, здесь – тяжелое, как золотой браслет на запястье холодной. Любовь в кино – идеальная, как отполированный бриллиант, без трещин, без изъянов, сияет ярко, слепит глаза, но не греет сердца. Любовь за экраном – грязная, неуклюжая, как старое пальто в шкафу пыльном, пахнет пылью ожиданий несбывшихся, разочарованием горьким, как миндаль перегоревший. Персонаж влюбился – смелость отчаянная, прыжок в неизвестность, из мира плоского изображения в мир объемный, дышащий, живой, или тоже иллюзия, только другого порядка? Любовь – ключ от двери потайной, ведущей куда? в рай обещанный? или в лабиринт зеркал кривых, где отражение искажается, теряет сходство с оригиналом, становится чужим, неузнаваемым?

«…покидает экран, спускается в зал…» Зал… здесь тоже зал, ресторанный – не кинозал, конечно, но тоже пространство для представления, для игры ролей, для наблюдения за другими и за собой со стороны. Спускается в зал – движение смелое, нарушение правил игры, разрушение четвертой стены, прорыв в другое измерение, где запахи настоящие, вкусы осязаемые, прикосновения теплые, или тоже обман, только более тонкий, изысканный, маскирующийся под реальность искусно? Спуститься в зал – значит стать зрителем среди зрителей, актером среди актеров, потерять роль определенную, обрести свободу выбора, или только иллюзию свободы, в рамках декораций уже построенных, сценария уже написанного.

«…фильм останавливается, персонажи зовут его назад…» Время здесь тоже замедлилось, растянулось, как карамель горячая, тянется медленно, нехотя, каждый момент – капля меда сладкого, не хочется отпускать, хочется пить жадно, пока не кончится, пока не вернется обыденность пресная, как вода из-под крана. Персонажи зовут назад – голоса из прошлого, призраки рутины, тянут за рукав невидимый, напоминают о долге, обязанностях, о необходимости вернуться в свою роль прежнюю, скучную, но привычную, безопасную.

«…а он ни в какую, не хочет назад…» Не хочет, бунт тихий, протест против предопределенности, против сценария навязанного, против роли чужой, не любимой. Не хочет назад – значит выбирает неизвестность, риск, возможность ошибиться, но и возможность обрести что-то новое, настоящее, свое, пусть даже иллюзорное, но свое.

«…у меня все наоборот, как будто я запрыгнула в очень красивый фильм и совсем не хочется назад…» Наоборот… зеркальное отражение ситуации киношной, инверсия желаний, переворот ценностей. Запрыгнула в фильм – как птица взлетела, в мир красок ярких, звуков приятных, запахов манящих, в мир роскоши и беззаботности, где время течет медленно, как вино дорогое в бокале хрустальном, где проблемы остались за кадром, где только удовольствие и наслаждение моментом здесь и сейчас. Не хочется назад – отрицание категорическое, нежелание возвращаться в серую реальность будничную, выбор в пользу иллюзии прекрасной, пусть даже временной, пусть даже обманчивой, но дающей ощущение счастья здесь и сейчас. Не хочется назад – шепот надежды, крик отчаяния, молитва безмолвная – остаться здесь, в этом фильме красивом, навсегда, или хотя бы еще на немного, пока не рассеется дымка иллюзии, пока не вернется ощущение реальности шершавой, неумолимой, как песок времени сквозь пальцы ускользающий.

– Как тебе рыба.

– Рыба, – переспросила она, – рыба… прекрасная. Боже мой, прекрасная. Как это банально, а? Прекрасная. Словно обои в гостинице – прекрасные. Но нет, не то. Не обои. Скорее, как… как свет, вот, свет, пробивающийся сквозь… сквозь что, собственно? Сквозь толщу дня, что ли? Или сквозь… а, неважно. Свет. Рыба – светлая. Да, светлая рыба. И вкус… вкус тоже светлый. Не то чтобы… солнечный, нет, не эта пошлая метафора про солнце в бокале, боже упаси, солнце в бокале … Нет, светлый, как… как утро на море, когда еще нет этого… кричащего, наглого солнца, а есть только вот этот… легкий, едва уловимый… перламутр. Перламутровый вкус. Будто его достали из… раковины. Да, раковина. Вкус раковины. Вкус моря в раковине. И соль. Соль… морская. И… лимон. Не кислый, липкий лимон из супермаркета, нет, лимон… лимон… ах, не помню, какой лимон. Просто лимон. Как… воспоминание о лимоне. Лимонное воспоминание. И все это вместе… рыба, свет, перламутр, соль, раковина, лимонное воспоминание… все это… прекрасно. И вино… о, вино превосходное. Да, превосходное. Вот это слово, пожалуй, даже лучше, чем «прекрасная». Превосходное. В нем есть… есть что-то… что-то… Морской виноград. Смешно звучит, конечно, морской виноград. Но… почему бы и нет? Море же есть, рыба морская, соль морская… почему бы и винограду не быть морским? И вкус… вкус вина… фруктовый, нет, не эти банальные фрукты, яблоки-груши, тьфу. Вкус… скорее… камень. Да, камень. Вино – каменное. Как… берег. Берег моря. Каменистый берег. И… что еще? Минералы? Да, минералы. Минеральное вино. Минеральный вкус. И… ах, не знаю. Просто вино. Превосходное вино. Как… тишина. Тихое вино. Вино тишины. И… все это вместе… вино, камень, берег, минералы, тишина… все это… превосходно. И… мои рецепторы… бедные мои рецепторы, конечно, в шоке. В шоке, бедные. Привыкли, поди, к… чему они там привыкли? К… овсянке, наверное. И к… кофе из автомата. Овсянка и кофе из автомата. Вот их мир. И вдруг… рыба. Вино. Рыба и вино. Шок. Конечно, шок. Словно… крестьянин, всю жизнь… плуг и борона, и вдруг… рояль. Рояль, черный, блестящий, огромный, в гостиной. Шок. Рецепторы – крестьяне. Рыба и вино – рояль. И… что им теперь делать? Бедные рецепторы. Не знают, что делать. Привыкли… анализировать. Раскладывать на… элементы. Соль, кислота, сладость, горечь. Объективная оценка. А тут… не раскладывается. Не анализируется. Просто… вкусно. Прекрасно. Превосходно. И… все. Объективная оценка? Смешно. Какая тут объективная оценка? Просто… чувствовать. Просто… жить. Просто… рыба. Просто… вино. Просто… сейчас. Но… это хороший шок. Да. Хороший шок. Шок удовольствия. Шок… жизни. И… пусть они… шокируются. Пусть не понимают. Пусть не дают объективную оценку. Пусть просто… чувствуют. Как и я. Сейчас. Чувствую. Рыбу. Вино. И… тишина. Тишина вкуса. Тишина… шока. Тишина… прекрасного. Тишина… превосходного. Тишина… Прости… э-э… прости, говорю я, не знаю, кому, в пустоту, скорее, в этот густой, винный воздух, что липнет к щекам, к языку, точно сладкий сироп, ах, язык… Боже, язык, он как будто отвязался, совсем, как лодка от причала в шторм, болтается на волнах слов, ненужных, наверное, слов, но кто знает, что нужно, а что нет. Болтаю, болтаю, как мельница без зерна, – слова, слова, слова, пустые, как ореховая скорлупа, но они же текут, не остановишь, как кровь из раны, как слезы из глаз, – и что же делать? Заткнуть рот ладонью? Бесполезно. Слова уже вырвались, они живут своей жизнью, летают в воздухе, как надоедливые мухи, – и все слышат, все видят, этот стыд, это позор болтливости, – но что поделать? Вино… оно все развязало, все выпустило наружу, – и теперь остается только бормотать извинения, как мантру, как заклинание, – прости, прости, прости… за эту бесконечную болтовню… вино… проклятое вино… но все же… как хорошо… иногда… вот так… развязать язык… хоть на миг… хоть под вином… прости…