Э. Григ-Арьян – Густой туман забвения (страница 2)

Выбрали отцом, видите ли, потому что, говорят, умен. Умен, как будто это что-то само собой разумеющееся, даже, представьте себе, достоинство. Да они понятия не имеют, что такое ум. Эта адская машина не останавливается ни на секунду. Ни днем, ни в проклятой ночи. Слова, абзацы, целые чертовы главы… неотступно преследуют, не дают передышки, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Круг замыкается, закупоривается, в склепе, мысли… жизнь превращается в кошмар, липкий, душный, и нет избавления, пока не вывернешь наизнанку, не выблюешь, не изрыгнешь это все наружу, в виде… чего-нибудь. Нужное, ненужное – не тебе решать. Думаешь, на этом все? Ха! Бесконечный процесс, вечное рабство, никогда не принадлежать самому себе. Просыпаешься в три часа ночи, сердце колотится, а в голове – сцены, диалоги, образы… требуют записи, не дают покоя, пока не зафиксируешь, не выплеснешь на бумагу, иначе – пытка, бессонница, проклятье. Тяжкое бремя, этот… дар. Даже к психотерапевту пошел, да, к самому психотерапевту, чтобы от этих… кошмаров, наваждений избавиться.

– На что, жалуемся?

– Мысли, – говорю, – не дают покоя. Ни минуты покоя.

– Чем могу помочь, – интересуется, как будто рецепт от простуды выписать собрался.

– Освободите, прошу, от этого… круговорота. От этой карусели в голове.

Берет молоток, обычный молоток, столярный, кажется, и говорит: – Посмотри на кончик молотка, только глазами, – и начинает водить им из стороны в сторону, медленно так, нудно.

Глаза… прикованы к молотку, как… как муха к липкой ленте.

– Да, – говорит, кивает, как будто диагноз ставит, – мозг, – говорит, – слишком возбужден, на микросекунду, – говорит, – опережает события.

– Это как, – не понимаю, что он несет.

– А вот так, – говорит, – видишь, – говорит, – то, что должно произойти, на долю секунды раньше.

– И как, – спрашиваю, – бороться с этим? Как это… выключить?

– Никак, – отвечает, – это, говорит, – твой дар. Живи с этим. Живи, как приговоренный.

– А я хочу? – шепчу, почти неслышно. – А я хочу жить этим? Этим… проклятьем?

И вышел, как оплеванный. Дар, говорит. Дар? Да я бы этот дар… с удовольствием бы обменял на обыкновенную, тупую, безмятежную радость бытия. На возможность просто смотреть на закат, не анализируя цвета и символику уходящего дня. На возможность слушать пение птиц, не выстраивая в голове симфонию из их трелей. На возможность просто молчать, без зудящей необходимости высказаться, блеснуть остроумием, поразить глубиной мысли. Зачем мне это все, если за каждым словом, за каждой мыслью стоит изнурительная работа, бесконечная шлифовка, поиск единственно верного выражения? Люди думают, это легко, это само собой получается. Писатель, значит – талант. А талант – это вроде как манна небесная, с неба упала, и все твое. Да они не видят крови и пота, которые за этим стоят. Не видят бессонных ночей, нервных срывов, постоянного чувства тревоги и неудовлетворенности. Не видят, что каждая строчка – это вырванный кусок души, оставленный на бумаге вместо жизни. Жизни, которой у тебя нет, потому что вся она уходит на эту бесконечную карусель мыслей. И что самое страшное – ты даже не знаешь, зачем все это. Для кого? Ради чего? Чтобы кто-то сказал: «Умен, видите ли…» Да подавитесь вы своим умом!

А она. Как изваяние холодное. Мрамор. Или нет, скорее – бронза. Отлитая в формах чужих желаний. «Ты надеюсь не из тех…» Голос ровный, без эмоций. Как нож скользит. «…кто накинется на меня с просьбой развестись чтобы жениться на мне.» Развестись? Жениться? Слова пустые. Комедия дешевая. Она думает, я из этих? Из тех, кто накинется? Как пес голодный на кость? Нет. Устал. Слишком устал для этих игр. «Скажу честно.» Честно? Смешно. Слово без смысла. Честно – это как? Как бывает честно? Когда солнце светит прямо в глаза? Когда дождь льет не переставая? Честно. «Разводиться не собираюсь.» Ну конечно. Разводиться. Зачем? Разрушать карточный домик благополучия мнимого? Нет уж. Умная женщина. Расчетливая. Холодная. «Выйти замуж за тебя тоже.» Ха. Как будто я просил. Как будто мечтал. Выйти замуж. Бред. Сон больного. «Мой муж меня вполне устраивает.» Устраивает. Слово какое убогое. Устраивает. Как мебель в квартире. Как обои на стенах. Устраивает. «Он будет прекрасным отцом твоему ребенку.» Моему ребенку? Слова как удар под дых. Ребенку. Моему. Невозможно. Не может быть. «Долгие годы я жил мыслью что я не могу иметь детей.» Врачи говорили. Бесплодие. Приговор. Клеймо. И вот тебе – ребенок. Мой ребенок. Ее муж – отец. Прекрасный отец. Ирония жестокая. Я в замешательстве. Замешательство. Слово мягкое. Скорее – хаос в голове. Буря в душе. Замешательство. «Не знаю что думать.» Думать? Зачем думать? Мысли – мусор. Думать – бесполезно. Что задумала эта женщина? И зачем мне все это знать? Зачем?

– Мне нужно на несколько дней исчезнуть, – сказал я.

Исчезнуть. На несколько дней. Словно тень за занавеской, за гранью звука. Тишина. Внутри – вязкая тишина, паутина мыслей, липкая, как похмелье.

– Я понимаю, – ответила она.

Понимаю, говорит. Легко сказать. Понимает ли? Точно понимает? Или просто слова, как капли дождя по стеклу, скользят мимо, не задерживаясь.

– Потом я вернусь и дам ответ.

– Вернусь. И дам ответ. Какой еще ответ? Не жду. Ничего не жду. Я ответа от тебя не жду.

Я вызвал такси и поехал на Никольскую улицу. Такси. Желтое пятно в серости дня. Никольская. Огни, витрины, лица. Слишком много лиц.

– Нужна. Девушка. Молодая. Красивая. Не тупая, главное. Чтобы не как кукла. Живая. На три дня. Словно книгу открыть, новую страницу.

– Сейчас позову.

Голос в телефоне, чужой, скрипучий, как дверь старого шкафа.

– Надо будет заплатить вперед.

– Заплачу как только увижу.

Вдруг – из воздуха, из ниоткуда. Появилась. Молодая. Красивая. Нежная. Как цветок, только что распустившийся. Лицо. Осмысленное.

– Жанетт, – представилась она.

Жанетт. Имя, как шепот ветра. Жанетт.

Я расплатился.

– Пошли.

– Куда?

– Не важно. Ты не голодная, – спросил я, – можем в ресторане поужинать.

– Я предпочитаю домашнюю еду.

– Готовить умеешь.

– Могу яичницу с сыром.

– Нет. Готовить буду я.

Мы зашли в супермаркет. Супермаркет. Свет, гул, запахи продуктов. Сыр с плесенью. Голубой, как небо перед грозой. Пармезан. Фетучини. Грибы. Сливки. Бекон.

– Пасту все любят, – сказал я.

– Естественно, – ответила она, – еще и в сливочном соусе с грибами, с беконом.

– И с пармезаном.

– Ты устроился весьма неплохо, – увидев мое жилище, сказала она.

– Весьма неплохо.

– Как много живописи. Коллекционируешь?

– Да нет. Наследство. Пыль веков. Друзья художники. Тени прошлого.

– Ты, наверно, из тех, кто в картинах видит намного больше, чем простые обыватели. Можешь отличить Мане от Моне?

– Казарменный юмор, больше не шути так.

– Хорошо не буду. Три дня. Это много, что будем делать три дня.

– Не знаю пока. Что нибудь придумаем.

– Ты одинок, хочется общения?

– Душ там. Пока я буду готовить.

– Хорошо.

– Все ты там найдешь.

Она пошла в душ. Я начал готовить фетучини с грибами, с беконом в сливочном соусе, обжаренными перьями золотистого лука.

Вернулась. Из душа. Свежая. Влажные волосы.

– Кофе будешь, – спросил я.

– Кофе буду.

– С молоком?

– Если можно.

Я включил кофемашину, она заворчала утробным рыком, извергая в мир струю обжигающего пара, дракон, пробуждающийся ото сна. Аромат, густой и терпкий, пополз по кухне, как туман, проникая в самые поры сознания. Зерна, окаменевшие слезы ночи, превращались под жерновами машины в пыль, готовую отдать свою горечь и силу. Вода, закипая, ворчала, недовольная старуха, а кофе, капля за каплей, стекал в чашку, черный, как сама ночь, густой, как грех. Молоко, холодное и сонное, взбивалось в пену под жужжание капучинатора, превращаясь в облако, белое и нежное, как детские воспоминания. И в этот момент, между взбиванием молока и первым глотком кофе, словно молния пронзила серую пелену будней – осознание. Я был пуст. Совершенно. Ни одной мысли, ни одного шевеления в темном театре разума. Только кофе. Только звук машины, запах зерен, текстура пены. Оазис тишины в пустыне мыслей. Это было чудо. Краткое, нежданное просветление. Улыбка сама собой расцвела на губах, как робкий цветок под весенним солнцем.

– Что? – ее голос рассек тишину, как нож масло, вернув меня в реальность, в мир слов и вопросов. Ее глаза, два озера недоумения, смотрели на меня.

– Ничего, все хорошо, – слова вырвались как невольные птицы, легкие, но пустые. Как же объяснить это чудо пустоты? Как передать ей восторг от отсутствия мыслей? Это было бы как пытаться описать слепому радугу.

– Ты можешь убить человека? – когда ели пасту, спросил я. Слова сорвались с языка неожиданно, как споткнувшийся бегун, нарушая ритм обыденности. Вопрос был нелепым, абсурдным, но он вырвался, как червь, выползающий из глубины сознания. Ее ложка замерла в воздухе, паста нависла над тарелкой, словно застывший момент времени. Ее глаза расширились, темные зрачки стали бездонными колодцами изумления. Ошалела. Словно ее окунули в ледяную воду.

– Зачем мне кого-то убивать? – тихо, почти шепотом, в полном недоумении спросила она. Голос дрожал, как тонкая струна.