Э. Григ-Арьян – Багровый яд дней ликования (страница 8)

– Что-что? – переспросила она, округлив глаза с таким изумлением, будто я явился с другой планеты. Ее лицо, и без того отмеченное печатью неземной прелести, стало еще выразительнее от этого искреннего удивления. «Неужели она никогда не слышала об этом блюде?» – промелькнуло в моей растерянной мысли.

– Мне два яйца Бенедикт, – повторил я, чуть громче, с настойчивостью, призванной скрыть собственную неуверенность, – с голландским соусом, разумеется.

– Да пошел ты к черту, – прошипела она, внезапно сбросив маску ангельской кротости, и в ее глазах вспыхнул озорной огонек. – Ты еще скажи, чтобы я тебе их под соусом Сары Бернар подала! Я тебе яйца вкрутую принесу, а ты… выдумывай себе что хочешь.

Она махнула рукой и отошла, а я, ошеломленный, опустился за пустой столик в углу. Сердце бешено колотилось, как пойманная птица, и я почувствовал, как раздражение и усталость поднимаются горькой волной. Даже книга, всегда бывшая моим верным спутником и утешением, теперь казалась чужой и бесполезной. Мозг, переполненный до краев, отказывался воспринимать новые мысли, тонул в мутной пучине тревоги. Это было новым и пугающим ощущением – словно впервые столкнулся с тяжелой, липкой депрессией, не зная, как выбраться из ее цепких объятий.

Кафе, вторя моему настроению, пребывало в полупустом унынии. Официантка, на удивление быстро, вернулась с двумя простыми яйцами вкрутую, парой грубых ломтей ржаного хлеба и небрежным кусочком масла.

– Что будешь пить? – спросила она, уже мягче, уловив, вероятно, мое подавленное состояние. – Только без всяких там изысков, – добавила она, внезапно озарив лицо ослепительной улыбкой, открывая ряд белоснежных, словно жемчуг, зубов. – Могу предложить какао.

– Неси, – отозвался я, не в силах противиться ее обаянию. Улыбка шла ей гораздо больше, чем надменная гримаса, хотя и в холодном высокомерии была своя особая, манящая притягательность.

Мысли снова вернулись к тревожным новостям. Главный редактор радиовещания, похоже, не сможет меня выгородить. Змеиное гнездо стукачей на студии не дремлет. Боюсь, мои воскресные литературно-аналитические передачи прикроют. И это плохой знак, очень плохой. Небольшой, но стабильный доход был существенным подспорьем в моей неустроенной жизни. Теперь же и эта тонкая нить могла оборваться.

Официантка, как тень, скользнула к моему столику, неся в руках дымящийся какао. Ее движения были легки и непринужденны, будто она не официантка, а давняя знакомая, решившая разделить со мной утренний час. Без лишних слов и церемоний, она опустилась на стул напротив, ее присутствие наполнило пространство какой-то тихой уверенностью.

– Что это за диковину ты заказал? – в ее голосе прозвучало легкое удивление, – «Яйца Бенедикта»? И непременно с голландским соусом?

– Не «яйца Бенедикта», а «яйцо Бенедикт», – поправил я с улыбкой.

– Пусть будет так, – она махнула рукой, будто отпуская грамматическую придирку.

– Хотел произвести впечатление, – признался я, – увидел в вас музу и решил пустить пыль в глаза, как павлин.

Легкий румянец тронул ее щеки в ответ на мой комплимент. – И часто ты так «форсишь», как выразился?

– Достаточно часто, чтобы лишиться работы, которую любил всем сердцем, вкладывал в нее душу, – вздохнул я.

– Как это связано? – недоумение в ее глазах было искренним.

– Я пишу рассказы, – пояснил я, – которые, видимо, оскорбляют тонкую материю морали нашего государства, противоречат его идеологии. Их отвергают, словно прокаженных, один за другим.

– Значит, ты писатель? – в ее голосе прозвучал оттенок уважения, смешанный с любопытством.

– Можно и так сказать, – произнес я с некоторой неуверенностью.

– Не люблю это выражение, – она поморщилась, – прошу, больше так не говори.

– Почему?

– Терпеть не могу неопределенность, эти «можно и так сказать», «ни то, ни се». Предпочитаю ясность, прямой разговор, без обиняков.

– Хорошо, – согласился я, – больше не повторю.

– Ты находишь меня наглой и навязчивой? – вдруг спросила она, ее взгляд стал прямым и испытующим.

– Почему я должен так думать?

– Я сразу же навязываю свои предпочтения, – пояснила она.

– Мне нравятся люди с предпочтениями, – ответил я, – терпеть не могу бесцветных, безликих.

– Могу тебя успокоить, – ее улыбка вновь озарила лицо, – ты в этом не одинок. Успокоила? – спросила она, искорки смеха заплясали в ее глазах.

– Более чем, – отозвался я, невольно улыбаясь в ответ.

– Ты говоришь, твои писания не соответствуют моральным устоям… – она вернулась к началу разговора.

– Что, я произвожу впечатление нытика? – перебил я.

– Я этого не говорила, – она покачала головой, – тогда послушай: я студентка последнего курса художественного института, живописец. Недавно отнесла несколько своих полотен в художественный салон, надеялась продать. И знаешь, что они сделали?

– Догадываюсь, – протянул я, предчувствуя нечто похожее на свою историю.

– Да! – ее голос стал резче, – они забраковали мои работы, объяснив это… – она сделала паузу, словно переваривая абсурдность ситуации, – объяснив это тем, что я «пропагандирую западные ценности», обвинили в «приверженности нонконформизму».

– Так прямо и сказали? – я был поражен прямотой формулировки.

– Да! – подтвердила она.

– Значит, ты абстракционистка, – попытался угадать я, вспоминая ее слова о «нонконформизме».

– Можно и так сказать, – она скривилась в усмешке, – словно это клеймо.

– То есть тебе это выражение дозволяется, – подметил я.

– Не думаю, что ты не понял иронии, – ее взгляд стал острым.

– Конечно, понял, но зачем иронизировать над тем, что было вчера? – возразил я, – не люблю ворошить прошлое. То, что было вчера, уже в прошлом.

– Это упрек? – она подняла бровь.

– Нет, – ответил я, – это предложение смотреть вперед.

– И ты никогда не возвращаешься в прошлое? Не верю, – не согласилась она.

– Это касается только отношений, – уточнил я, чувствуя, как разговор начинает витиевато уходить в сторону.

– А у нас есть отношения? – пренебрежительно бросила она, но в ее глазах промелькнул какой-то иной оттенок.

– Прости, – сказал я, решив сменить тему, – ваш этот Марк Ротко меня не особо вдохновляет.

– То есть, перешли к следующему? – она усмехнулась, словно оценивая мою попытку перевести разговор в другое русло.

– Да, – подтвердил я.

– Ты знаком с Ротко? – в ее голосе прозвучало удивление.

– Удивлена?

– Да. А кто тогда твой художник, – с любопытством спросила она, подавшись вперед.

– Караваджо, – ответил я, – а тебе не влетает за то, что ты в рабочее время с клиентами общаешься? – внезапно вспомнил я о ее работе.

– Извини, – сказала она и резко встала, собираясь уходить, словно спохватившись.

– Постой, ты меня не так поняла, – я поспешил остановить ее, – я просто не хочу, чтобы у тебя из-за меня были неприятности на работе.

– Я здесь только на лето работаю, – успокоила она меня, останавливаясь, – скоро начнутся занятия, и я уезжаю в Москву, так что увольнение с работы для меня не велика потеря. – Она улыбнулась, словно легко отпускала эту временную связь с местом, и, возможно, с этим городом.

– Москва? – искреннее удивление прозвучало в моем голосе.

– Ну да, – она чуть склонила голову, и вдруг, словно сменив маску, перешла на русский язык с отчетливым московским произношением, – МХИ имени Сурикова.

– «Сурок», значит, – невольно усмехнулся я, узнавая студенческий жаргон.

– Да, «Сурок». А откуда ты знаешь, что наш институт так называют? – в ее изумрудных глазах мелькнул интерес.

– Мой отец там учился, – просто ответил я.

– Правда? Как замечательно! – она искренне обрадовалась, как будто нашла родственную душу.

– Да, в тридцать четвертом – тридцать седьмом. А потом… потом моего деда репрессировали, и отца исключили из института, как сына врага народа. Драматический жанр того времени не терпел полутонов, требовал безоговорочного отречения. Отец не отрекся. Мой дед был известным писателем и литературоведом, один из немногих в республике, кого освободили от всякой работы, выделив довольно приличное пособие – исключительно для служения литературе.

– Но это все равно не спасло его от репрессий? – в ее голосе зазвучало сочувствие, смешанное с горечью узнавания.

– Нет, не спасло. Видимо, кому-то приглянулась наша просторная квартира с высокими потолками, чудесная квартира в самом сердце исторического города. Наверное, написали донос, чтобы завладеть ею. Сразу после ареста деда нас вышвырнули из центра, в скромную квартиру на окраине, не так далеко, но в другой мир.