Е. Гитман – Победа в лабораторных условиях (страница 20)
– Дурак, – повторил дядька Ратмир, делая затяжку. – Приручил дикого зверёныша, а как он кусаться начал – выставил за дверь. Так, выходит?
– Я не зверёныш, – тихо, но строго ответил Генрих.
– Зверёныш и есть. И мораль у тебя звериная. – Протянув руку, он на удивление ласково взъерошил Генриху волосы. – Тебя укусили – ты в ответ лапу врагу отгрыз. В этом проклятом городе и быть иначе не может.
Он вздохнул, снова затянулся и, выпустив едва видимый дым из лёгких, добавил горько:
– Как же я его ненавижу.
– Шеан?
– Как тот парнишка? Рик?
– Живой, что ему будет. Ходит тихий, смирный. Дядька Ратмир… – Генрих плотнее завернулся в куртку – она была такой большой, что, кажется, он мог бы в ней уместиться целиком. И зубы уже не стучали. – Откуда вы тут?
– Домой к тебе зашёл. Тебя нет. Вот я и подумал, что найду тебя здесь. Сам же говорил…
Точно, говорил. Про голубятню не говорил, а про фонтан, про то, как хорошо думается рядом с уродливой девушкой, не раз.
– Простишь меня, дурака?
Генрих посмотрел на него непонимающе. Он же извинялся раз пять, и дядька Ратмир его в шею гнал. А тут сам прощения просит. Кажется, дядька Ратмир догадался о его сомнениях и сжал в кулак свою большую руку:
– Я злой, малец. Иногда такой злой… Особенно, ты знаешь, когда не выпью. Алкогольная зависимость. У нас бы лечили. Так и слышу: «Печень у тебя, Ратмир, в совершенном непорядке». Совали бы иглы, капельницу бы поставили. А тут кому я нужен. И так, знаешь, иногда тянет что-то сотворить. Хоть взорвать тут полгорода к богам и их прародителям. Пусть жёлтые бегают. А я держусь. Гуманизм, человек – вершина эволюции, её сильное любимое дитя. Хочу – и не делаю. А ты раз, и сделал. Меня такая злость взяла…
Генрих слушал внимательно, но было похоже, что не с ним дядька Ратмир говорит. И чувствовалось: нельзя спрашивать, даже если очень интересно.
– Я вас прощаю, дядька Ратмир, – произнёс он.
Дядька Ратмир рассмеялся, прищуривая глаза, снова взъерошил ему волосы:
– Домой пойдёшь?
Генрих быстро помотал головой, и тогда дядька Ратмир жестом велел вставать, поправил куртку, чтобы она хоть как-то держалась, и они неспешным шагом пошли к нему.
В маленькой комнатке Генрих с облегчением уронил куртку, дядька Ратмир налил ему обжигающе горячий малиновый отвар, в который плеснул алкоголя из бутылки. От первого же глотка по всему телу прошёл жар, а после третьего на лбу и на спине появился пот.
– Так лучше, – улыбнулся дядька Ратмир, – хоть не простынешь. Ну, рассказывай, что у тебя там приключилось, что ты в метель сбежал.
Генрих честно рассказал.
***
Уже наступила ночь. Сначала Генрих рассказывал про маму, её этого мужчину, про проклятую корзинку. Потом дядька Ратмир велел заканчивать с соплями и устроил проверку знаний. Объявил:
– Совсем обленился, малец! Ты чем занимаешься вообще? – И тут же, не дав ответить на первый вопрос, задал второй: – Что с руками?
Генрих нахмурился, а дядька Ратмир взял его за запястье и принялся разглядывать кожу.
– Ожоги откуда?
– С работы, ясное дело!
Замолчал дядька Ратмир надолго. Походил по комнатушке, глотнул из бутылки.
– Получаешь сколько?
– Восемьсот в неделю, а пока многие болеют – ещё по пятьдесят за дополнительные часы в день.
– Того выходит… тысячи четыре в месяц в хорошем случае, да? Положу тебе четыре ровно. Будешь после школы сразу идти сюда, пять часов работать в мастерской, потом занятия.
«То есть?» – подумал Генрих. Дядька Ратмир прочитал этот вопрос у него на лице, потому что закатил глаза и пояснил:
– Мастерская у меня тут. Часы, заводные табакерки, музыкальные шкатулки делаю. Работа мелкая, но умная. Это тебе не доски шлифовать, там тонкие механизмы, сложные металлы, плавильни. Головой придётся соображать. Но лучше завода. Сгниёшь ты там иначе.
– Дядька Ратмир… – слабо прошептал Генрих.
– Ну, без нюнь! С мамкой твоей ничем не помогу. Девчонка она, дура.
Генрих хотел было возмутиться, вступиться за маму, но не сказал ни слова. Дядька Ратмир ругал её как-то особо, добро, с сочувствием.
– Была бы умная, давно в деревню тебя увезла. Воздух там лучше, работы больше, жизнь дешевле, школы есть. А она тут застряла, всё лорда-волшебника ждёт.
– Откуда вы…
– Говорил я с ней. Не только сегодня. Как есть дура. Но ты не думай, малец, она тебя больше жизни любит.
«И я её люблю», – подумал Генрих, но решил, что вслух такое не говорят. Вместо этого промямлил:
– Спасибо. Я хорошо буду работать.
– Не сомневаюсь, – улыбнулся дядька Ратмир, снова глотнул алкоголя и спросил: – Тут тебе постелить?
– Домой пойду, – отказался Генрих.
Он не знал, что маме сказать и как ей всё объяснить, но, вернувшись, застал её у окна, плачущей. Вместо разговоров просто обнял.
***
В один день жизнь Генриха круто изменилась. Он ушёл с фабрики, получив от мастера расчёт и затрещину, а потом впервые приступил к работе у дядьки Ратмира. Его мастерская располагалась в том же квартале, но через три дома, на первом этаже. От входа начиналась маленькая комнатка, вроде лавки – на стенах висели самые разные часы, под стеклом в витрине стояли коробочки: табакерки, музыкальные шкатулки – и механические игрушки. За витриной была дверь в рабочую комнату – там Генрих осматривался с восторгом полчаса. Здесь был и огромный, весь в подпалинах стол, и незнакомые приборы, и всевозможные лупы (ручные и с ремнями, чтобы закреплять на глазу), и маленькая плавильная печь, и тигли, и стеклянные прозрачные колбы, и держатели для них, и… Всевышний, да чего там только не было!
Из мастерской вела ещё одна дверь, запертая на навесной замок. Генрих бросил в её сторону любопытный взгляд, но дядька Ратмир велел:
– Фартук надевай, защитные очки бери – и иди сюда.
Он положил перед ним грубо выплавленную шестерёнку размером с половину ладони, напильник, кусок наждачки и чертёж.
– Размеры проставлены, линейку найдёшь. Шлифуй точно под размер, ни больше, ни меньше. Доделаешь – объясню, зачем она нужна.
И Генрих, сев на табурет, занялся делом.
Оказалось, что шестерёнка нужна в сложный заводной механизм большой куклы. Генрих вставил её на место, дядька Ратмир повернул медный ключ, и кукла подняла по очереди одну и вторую руку. В её туловище, оголённом сзади, было ещё достаточно места, и Генрих понял – теперь они будут собирать остальные части, чтобы она двигала не только руками. Угадал.
Удивительная это оказалась работа. Пять часов пролетали как один. Дядька Ратмир бывал иногда добрым и улыбчивым, иногда злым, но ругался только за две вещи: когда Генрих бывал неаккуратен и когда он не задавал вопросов.
– Вопросы, малец, это основа обучения, – говорил он. – Не могу я залезть тебе в черепушку и понять, что у тебя там. Не знаешь – спрашивай. Сомневаешься – приводи доводы.
Впрочем, глупых вопросов он не поощрял, но Генрих их старался избегать. Понимал: если ответ можешь найти сам, сначала думай.
В конце первой недели дядька Ратмир на полном серьёзе протянул ему тысячу кредитов – стопку помятых купюр, и Генрих впервые испытал неловкость от того, что берёт деньги. Ему казалось – это он дядьке Ратмиру должен. Но тот проворчал:
– Куклу забрали сегодня, расплатились. Хорошо вышло. Завтра я буду ремонтом заниматься, а ты сядешь чертить такую же, но попроще. Понял?
Генриху оставалось только счастливо закивать в ответ.
Глава тринадцатая, в которой верховная ведьма говорит правду
Марика сидела на крыше, свесив ноги вниз, и смеялась. Генрих показывал ей маленькую железную обезьянку. Она махала руками, чесала затылок и загибала хвост.
– Как ты это сделал?
– Не совсем я, – признался Генрих. – Это мой учитель помог. Но я сам делал чертёж. И точил всё я, а он плавил. Он меня к печи не пускает.
– Это всё равно потрясающе.
Она повернула ключик на спине у обезьянки, посадила её на крышу и снова залюбовалась на смешные дёрганые движения.
Весна цвела в Шеане пышно и красиво. Даже серые дома и узкие улицы казались Марике прекрасными в лёгкой дымке распускающихся почек. На площадях и вокруг фонтанов пробивалась молодая трава. На крышах зеленел мох. И всё вокруг выглядело таким живым, таким свежим, пахло так вкусно, что хотелось хохотать от счастья.