Дзюн-Итиро Танидзаки – Похвала тени (страница 8)

«A-а, как же я прежде не догадался? Должно быть, она и не человек вовсе, а лисица. Ну конечно, так и есть. Это лисица-оборотень».

Меня охватывает паника. Стараясь ступать неслышно, я боязливо крадусь за маячащей впереди фигуркой. Таинственная музыкантша, не прерывая игры и не оборачиваясь, как ни в чем не бывало бредет по дороге. Если это лисица, размышляю я, она не может не знать, что я иду за ней. Наверняка знает, но не подает вида. Да и вообще у людей не бывает такой белой кожи. Не иначе, это лисья шерстка. Что же еще может отливать такой глянцевой белизной? Разве только трепещущие листья ивы.

При том, что я стараюсь идти как можно медленнее, расстояние между нами постепенно сокращается. Теперь нас разделяет не более пяти кэнов. Еще немного – и моя тень коснется ее пяток. Пока я делаю один шаг, моя тень успевает сделать два. Вот уже голова моей тени подбирается к пяткам женщины. Ее пятки – несмотря на холод, она обута в соломенные сандалии на босу ногу – такой же ослепительной белизны, как шея и рука. Издали я этого не заметил, должно быть, потому, что их скрывал длинный подол кимоно.

Кимоно на ней и впрямь необычайно длинное – такие можно увидеть разве что на актерах, изображающих красавиц или героев-любовников. Подол этого щегольского наряда из полосатого крепа обхватывает ее щиколотки и едва не касается земли. Но песок так чист, что не оставляет следов ни на ткани, ни на ногах женщины. Она идет, грациозно переставляя ноги в сандалиях, и при каждом шаге я вижу ее ступни, такие белые, что хочется их лизнуть. Я все еще не знаю, кто она – женщина или лисица, – но кожа у нее явно человечья. Я отчетливо вижу ее затылок, на который, скользя по шляпе, падает холодноватый свет луны, склоненную шею и трогательные выступы позвонков. Хрупкие покатые плечи и ниспадающее до земли одеяние придают ее фигуре утонченную прелесть. Плечи незнакомки едва ли шире полей ее плетеной шляпы. Временами, когда она резко наклоняет голову, становится виден прекрасный, отливающий влажным блеском узел волос, а из-под завязок шляпы выглядывают нежные мочки ушей. Чем дольше я смотрел вслед этой легкой фигурке, неспособной, казалось, устоять даже перед порывом ветерка, тем острее чувствовал, что женщина не принадлежит к нашему, человеческому миру. В самом деле, уж не оборотень ли она? Какой бы хрупкой и беспомощной ни казалась она со спины, достаточно зайти сбоку, чтобы ко мне с леденящим душу воплем повернулось безобразное лицо ведьмы…

Теперь уже женщина не может не слышать моих шагов. Зная, что я иду следом, она хотя бы раз должна была оглянуться, но нет – по-прежнему делает вид, будто ничего не замечает. Это настораживает меня, я чувствую, что нужно быть начеку, иначе беды не миновать…

Моя долговязая тень подкрадывается к пяткам женщины, поднимается вверх по ее кимоно. Вот уже голова моей тени оказывается на уровне ее бедер, передвигается выше, к завязанному на талии поясу, скользит по ее спине. А перед женщиной движется ее собственная тень. Собравшись с духом, я отступаю в сторону. Моя тень соскальзывает с ее спины и ложится на дорогу рядом с ее тенью. Не видеть этого невозможно. Но незнакомка по-прежнему не оборачивается и сосредоточенно, а вернее сказать, невозмутимо и отрешенно перебирает струны сямисэна.

Наши тени плотно смыкаются. Я впервые пробегаю взглядом по ее профилю и вижу за тесьмой шляпы округлую линию ее щеки. Нет, конечно же, это не ведьма. У ведьмы не может быть таких нежных щек.

Постепенно, с какой-то томительной медлительностью, из-за линии щеки проступает абрис ее носа, – так бывает, когда из окна поезда смотришь на окрестный пейзаж и за склоном горы мало-помалу вырисовывается контур песчаного мыса. О, только бы нос у нее был правильной, благородной формы! Мне не хотелось думать, что в такую лунную ночь у такой пленительной женщины окажется неприглядное лицо. Пока я предавался этим мыслям, из темноты на свет явились плавные очертания ее носа. Теперь я мог без труда представить себе его форму – она была безупречной. У меня сразу отлегло от сердца…

Я был счастлив. Лицо незнакомки, и в особенности ее нос оказались еще более прекрасными, чем я предполагал, их красота была совершенной, как на картине. Я видел перед собой ее профиль, почти целиком, начиная с ясной и строгой линии переносицы. Но даже теперь, когда я шел вровень с нею, женщина, как и прежде, не поворачивала ко мне лица, не давая мне возможности как следует его разглядеть. Другая половина ее лица была скрыта от меня подобно цветку, распустившемуся на тенистой стороне горы. Лицо женщины казалось прекрасным, как на картине, и так же, как на картине, существовало словно бы в одном, раз и навсегда определенном ракурсе.

– Тетенька! – робко окликнул я незнакомку. – Далеко ли вы направляетесь?

Звуки сямисэна заглушили мой голос, и она не услышала обращенного к ней вопроса.

– Тетенька! Тетенька! – снова позвал я.

Произнося это слово, я понимал, что оно совсем к ней не подходит, – на самом деле мне хотелось назвать ее сестрицей. У меня не было старшей сестры, и я всегда завидовал приятелям, гордящимся своими старшими сестрами-красавицами. Обращаясь к незнакомке, я чувствовал умиление и нежность, какие можно испытывать лишь к сестре. Мне было неприятно называть ее тетенькой, но я боялся, что слово «сестрица» прозвучит в моих устах чересчур дерзко.

Во второй раз я окликнул ее довольно громко, но женщина не ответила мне и даже не взглянула в мою сторону. Как и прежде, она шла со склоненной головой, самозабвенно наигрывая старинную мелодию, а подол ее длинного одеяния тихо шуршал по песку. Ее взгляд был по-прежнему прикован к струнам сямисэна, – казалось, она всецело находится во власти извлекаемых ею звуков.

Обогнав незнакомку на шаг, я сумел увидеть ее лицо уже не сбоку, а спереди. Оно было затенено шляпой, но от этого белизна его казалась еще более пронзительной. Тень доходила ей до нижней губы, и только подбородок с врезавшимися в него завязками шляпы чуть-чуть выступал из темноты, изящный и нежный, как лепесток цветка.

Губы женщины ярко алели. Только теперь я заметил на ее лице грим. Вот почему меня так удивила белизна ее кожи: и лицо, и шея у нее были покрыты толстым слоем белил. Но это нисколько не умаляло ее красоты. Возможно, при резком электрическом свете или на солнце такой густой грим и выглядел бы грубовато, но здесь, в бледно-голубом сиянии луны, он придавал лицу этой обольстительной красавицы нечто загадочное и смутно зловещее – такое, что наводит на мысль о лисьих чарах. В самом деле, от этого набеленного лица веяло не столько красотой и обаянием молодости, сколько холодом.

Неожиданно женщина остановилась и подняла лицо к небу. Ее щеки, белизна которых до сих пор лишь угадывалась под тенью шляпы, вдруг вспыхнули таким же ярким серебряным сиянием, как морские воды. И по этим щекам, словно роса по листьям лотоса, скатились две сверкающие капли.

– Вы плачете? – спросил я. – Эти капли, сверкнувшие на ваших щеках, похожи на слезы.

По-прежнему глядя на небо, женщина отвечала:

– Да, это слезы. Только плачу не я.

– А кто же? Чьи это слезы?

– Это слезы луны. Она плачет, и ее слезы падают мне на лицо. Смотри! Видишь, как плачет луна?

Я тоже поднял лицо к небу, но ничего особенного не увидел. «Наверное, детям не дано видеть лунные слезы, – подумал я. – И все же странно, что они падают только на ее лицо».

– Неправда, – невольно вырвалось у меня. – Это вы плачете.

Запрокинув голову, чтобы я не видел ее заплаканных глаз, женщина молвила:

– Нет, нет. С чего мне плакать? Я никогда не плачу, даже если мне очень грустно.

Но я чувствовал, что она едва сдерживает рыдания. Из-под ее ресниц беспрестанно струились слезы; огибая крылья носа, они скатывались ей на подбородок, оставляя влажные следы. Каждый раз, когда она беззвучно всхлипывала, горло ее судорожно сжималось, и я боялся, что она задохнется. Слезы, вначале похожие на капельки росы, теперь заливали ее лицо, попадая в нос и в рот. Пытаясь сглотнуть их, она сильно закашлялась.

– Ну вот, я же говорил, что вы плачете. Скажите, что вас так печалит? – спросил я и погладил ее по плечу.

– Ты спрашиваешь, что меня печалит? Разве можно не печалиться в эту лунную ночь? Ты ведь тоже в глубине души испытываешь печаль.

– Да, вы правы. Мне тоже ужасно грустно. Сам не знаю, отчего.

– Поэтому я и говорю: взгляни на луну. Это она навевает печаль… Если тебе так грустно, поплачь вместе со мной. Ну же, прошу тебя, поплачь.

Звуки ее голоса показались мне чарующей музыкой, совсем как мелодия, которую она играла. Удивительно, но даже беседуя со мной, она не переставала перебирать струны сямисэна.

– Тогда не прячьте от меня свое заплаканное лицо. Повернитесь ко мне. Я хочу видеть ваше лицо.

– Ах, вот оно что? И впрямь нехорошо, что я скрываю от тебя свое лицо. Но ты добрый мальчик и наверняка простишь меня.

В этот миг женщина внезапно повернулась ко мне и заглянула мне в глаза.

– Ты хотел увидеть мое лицо? Ну что ж, смотри. Видишь, как я плачу, как мокро от слез мое лицо? Поплачь же вместе со мной. Пока льется на землю этот лунный свет, мы будем плакать и вместе брести по этой дороге.

Она прижалась щекой к моей щеке и заплакала еще горше. Без сомнения, это были слезы скорби, и все же я чувствовал, что они приносят ей облегчение. Настроение женщины невольно передалось и мне.