Дзюн-Итиро Танидзаки – Любитель полыни (страница 22)

Старик приехал на Авадзи, чтобы выяснить, насколько правдивы эти слухи. Он давно хотел приобрести куклу, но достать в театральных компаниях вышедшую из употребления куклу очень трудно, такое дело связано с множеством хлопот. Кто-то ему сказал, что это можно сделать на Авадзи, и во время своего паломничества он хотел не только смотреть спектакли, но и посетить Юракамэ в порту Юра, а потом дом Гэннодзё в Деревне кукол и на обратном пути на корабле из Фукура увидеть пролив Наруто, переехать в Токудзима, где встретиться с Тэнгу Хиса.

— Какое здесь спокойствие, Канамэ-сан! — воскликнул старик, входя в помещение театра.

— Да, ощущение полного покоя, — отозвался Канамэ, переглядываясь со стариком.

Действительно, атмосферу в помещении можно было передать именно этим словом. Однажды в тёплый день в конце апреля Канамэ отправился в храм Мибу смотреть пантомиму.[62] На территории храма особенно чувствовалась приятная атмосфера ясного весеннего дня, и когда он сел на своё место, его разморило. Слышались громкие голоса играющих детей, под солнцем стеклянным блеском сверкали полотнища палаток, разбитых в храмовый праздник, — там продавались дешёвые сладости и маски. Со сцены доносились вялые звуки инструментов, под которые шла пантомима… Всё невольно навевало сладкую дремоту. Он и задремал и, спохватившись, открыл глаза… И снова заснул, и снова открыл глаза… Это повторялось несколько раз, и каждый раз на сцене продолжалось то же представление под вялые звуки той же музыки, а солнце так же ярко освещало палатки, шумели дети, и казалось, длинный весенний день никогда не кончится. Заснув, Канамэ видел множество бессвязных снов, и когда он проснулся… Но действительно ли он проснулся? Он был в беззаботном настроении, ему казалось, что он где-то далеко от мирской суеты, в эпохе Великого спокойствия или в стране Персикового источника.[63] Впервые он испытал подобное чувство, когда в детстве в Суйтэнгу[64] смотрел семьдесят пять номеров о-кагура,[65] и сейчас, войдя в балаган, ощутил ту же атмосферу.

Помещение было покрыто и огорожено циновками, но между ними оставались щели, и внутрь проникали солнечные лучи. Там и сям виднелись синее небо и трава на берегу реки. Табачный дым внутри должен был бы всё застилать туманом, но от ветра, который дул над китайской викой, одуванчиками и репой и влетал в театр, воздух был чист, как под открытым небом. На голую землю в партере были положены циновки, а на них — подушки для сидения. Деревенские дети ели сласти и мандарины, на сцену они не смотрели и шумели, как будто играли в детском саду. Всё было очень похоже на исполнение деревенских кагура.

— Действительно, это очень отличается от театра в Осака.

С коробками для еды в руках они некоторое время в нерешительности стояли у входа и смотрели на шаливших детей.

— Спектакль уже начался. Смотрите, на сцене движутся куклы.

Зрелище, на которое поверх детских голов был устремлён взгляд Канамэ, совершенно не походило на то, что он видел в театре Бэнтэндза. Здесь была волшебная страна, фантастический мир, в котором сохранялось что-то от простоты и ясности сказок для детей. Через всю сцену был протянут занавес из шёлка юдзэн с узором в виде цветов вьюна. Вероятно, шла первая сцена, «Охота на светлячков». Молодой самурай, должно быть Комадзава, и барышня-красавица Миюки сидели рядышком в лодке и, закрываясь веерами, то кивали друг другу, то что-то шептали. Это, как казалось, была очаровательная сцена, но ни слова рассказчика, ни звуки сямисэн до Канамэ не долетали, он видел только маленьких мужчину и женщину. Здесь не возникало ощущения реальности, как при исполнении Бунгоро. Казалось, куклы вместе с деревенскими детьми простодушно забавлялись.

О-Хиса предложила пойти в ложу, но старик считал, что лучше всего смотреть снизу, он выбрал место в партере, и они уселись. Весна была в полном разгаре, уже показалась молодая трава, но через тонкие подушки чувствовались влажность голой земли и пронизывающий до костей холод.

— Я долго так не выдержу, — сказала О-Хиса и уселась на три подушки, положенные одна на другую. — Это вообще вредно для здоровья.

Она стала настойчиво предлагать перейти в ложу, но старик на её жалобы внимания не обращал.

— Ладно-ладно. Когда приходишь в такое место, забудь о роскоши. Если не смотреть из партера, не почувствуешь всей прелести. Придётся перетерпеть холод. Потом будешь рассказывать и смеяться.

Однако и он быстро замёрз и, разогрев на спиртовой горелке оловянные бутылки, сразу начал пить сакэ.

— Посмотрите, все принесли с собой еду, как и мы.

— Очень красивые лаковые коробки с росписью. А в коробках у всех омлет и рис, завёрнутый в водоросли? Здесь постоянно дают представления, и, наверное, постепенно установилось определённое меню.

— Еду приносят с собой не только здесь. В старину везде так делали, в Осака ещё до недавнего времени сохранялся такой обычай, и даже сейчас во многих старых домах Киото, когда отправляются любоваться цветущими вишнями, слуга несёт еду и выпивку. На месте разогревают сакэ и пьют, а если остаётся, сливают в бутылку и дома используют для приготовления приправы. Токийцы говорят, что это от скупости, но насколько умнее приносить с собой, чем на месте покупать что-то невкусное! По крайней мере, знаешь, что ты ешь, и ничего не опасаешься.

Постепенно зрители наполняли помещение, усаживались кружком и принимались за еду. Солнце стояло ещё высоко, и мужчин в театре было мало, но все девушки и молодые женщины пришли с детьми, некоторые с грудными младенцами. Никто не смотрел на сцену. Становилось очень шумно. В балагане продавались тушенное с овощами мясо, овощной суп и превосходное сакэ, но большинство зрителей явились с объёмистыми узлами, в которых притащили собственную провизию. Канамэ подумал, что в начале эпохи Мэйдзи[66] точно так же люди отправлялись любоваться цветущими вишнями на гору Асука. Он всегда считал, что лаковые с росписью деревянные судки — роскошь ушедших времён, но здесь увидел, что ими ещё широко пользуются. Лаковая посуда в самом деле очень красиво сочеталась с цветом еды — омлета и рисовых колобков. Положенная в такую чашку еда кажется ещё вкуснее. Известны нелестные слова об официальном банкете с изысканными кушаньями: «Японские блюда созданы, чтобы на них смотреть, а не есть». Это несправедливо. Белая или красная еда в красочных чашках не только красива, в лаковой посуде даже самая обыкновенная маринованная редька или рис кажутся удивительно вкусными и возбуждают аппетит.

— Холод и сакэ — вот и результат, — сказал старик, который уже два или три раза выходил по малой нужде.

Наиболее затруднительным оказалось положение О-Хиса — удобств никаких, по возможности приходится терпеть, но она начала беспокоиться и поэтому ещё больше чувствовала нужду. К тому же в тело проникал холод, и хотя она отказывалась, но пришлось выпить пару чашек со стариком и чем-то закусить, и терпеть она больше не могла. Она встала со словами:

— Куда же пойти?

— Для вас нет условий, — сказал Канамэ с хмурым видом, возвращаясь на своё место.

За балаганом на некотором расстоянии один от другого стояло несколько чанов, и мужчины и женщины справляли нужду стоя.

— Но как же быть?

— О чём речь? Если на тебя кто-то посмотрит, то и ты посмотри на него, вот и всё, — сказал старик.

— Но стоя… Я не могу.

— В Киото женщины очень часто именно стоя…

— Глупости. Я не могу.

Ей сказали, что недалеко от театра есть закусочные, и она вышла. Она отсутствовала почти час. Проходя мимо закусочных, она не решалась войти туда, а какая-то лавка показалась ей и вовсе неподходящей. Так она дошла до самой гостиницы и вернулась, взяв рикшу. Она спрашивала себя, как поступают пришедшие сюда молодые девушки и женщины? Или они действительно ходят к этим чанам?

Вскоре за их спинами послышался шум, и замужняя женщина с ребёнком на руках вышла в проход в партере. Она помогла ребёнку раскрыть кимоно, и он произвёл шум, как будто повернули кран водопровода.

На этот раз даже старик пришёл в смущение.

— Это уже слишком! Прямо под носом у людей, которые едят!

Не обращая никакого внимания на беспорядки в партере, рассказчики на сцене сменяли друг друга. То ли на Канамэ подействовало выпитое днём сакэ, то ли он был оглушён сильным шумом вокруг, но он никак не мог сосредоточиться на спектакле. Тем не менее ему совсем не было скучно и ухо не резали ни звуки сямисэн, ни голос рассказчика. Его охватило беззаботное, ленивое, сладкое настроение, как будто в светлой ванне он погрузился в приятно тепловатую воду или же в тёплый день, закутавшись в одеяло, всё утро оставался в постели. Пока он рассеянно смотрел на кукол, незаметно окончились сцены расставания в Акаси, в особняке Юминосукэ, в чайном домике Оиси и на горе Мая. Сейчас на сцене была хижина в Хамамацу. Солнце ещё не клонилось к закату, и в щели между циновками так же, как утром, когда они пришли сюда, виднелось синее небо, создававшее весёлое и счастливое настроение. Не было необходимости следить за происходящим на сцене, достаточно было бросать время от времени на движущихся кукол рассеянный взгляд, а шумные разговоры вокруг не только не мешали — напротив, все звуки и все цвета, как в калейдоскопе, сливались в гармоничное целое.