Дзюн-Итиро Танидзаки – Любитель полыни (страница 10)

— Куда ни кинь, вы доставляете себе лишние хлопоты. Вы позволяете себе роскошь ставить слишком много условий для развода.

— Да… Если бы было что-то вроде психологического наркоза… Когда ты разводился, ты ненавидел Ёсико?

— И ненавидел, и жалел. Ненавидеть до конца можно только в мужской среде.

— Я совсем не хочу тебя обидеть, но не легче ли разводиться с женщиной, у которой раньше был большой опыт? Если у неё такой характер и в прошлом она кроме тебя знала много мужчин, не возвратится ли она с радостью к своему прежнему образу жизни?

— Я сам разводился и знаю, что так не годится… — Таканацу нахмурился, лицо его стало мрачным, но он тут же обрёл свой прежний тон. — Это совсем как со временем года. Не существует женщин, которых проще оставлять, чем других.

— Разве? Мне кажется, легче расстаться с куртизанкой, чем с добродетельной женой и матерью. Или я так думаю, потому что это больше подходит к моему случаю?

— Куртизанка вопреки ожиданиям переносит развод спокойно, но её тем более жалко. Хорошо, если она потом выйдет замуж за приличного человека, а если она без всякого стеснения возвратится в свой прежний мир цветочков и ив[37]… Для бывшего мужа это нехорошо — мир тесен. Я выше всего этого, но… В одном отношении они одинаковы: и куртизанке, и добродетельной — всем им грустно при расставании.

Некоторое время они молчали и, опустив палочки в котелок, пытались определить, не готово ли кушанье. Вдвоём они не выпили и двух бутылок сакэ, но от этого лёгкого опьянения их лица сильно покраснели, и они оба чувствовали в теле какую-то весеннюю истому.

— Не пора ли нам поесть?

Мрачно настроенный Канамэ нажал кнопку звонка.

— Но, собственно говоря, — продолжал Таканацу, — все современные женщины до известной степени куртизанки. Нельзя сказать, что женщина, подобная Мисако, является олицетворением добродетельной жены и матери.

— По природе она именно и есть этот тип женщины — сущность матери и верной жены под гримом куртизанки.

— Может быть. С одной стороны, это действительно грим. Ныне все они подкрашивают лицо под американских кинозвёзд, а в конце концов превращаются в куртизанок. В Шанхае то же самое.

— Я сам сделал всё, чтобы подтолкнуть Мисако к этому.

— Ты — феминист. А все феминисты предпочитают тип куртизанки.

— Ну, это не совсем так. Но вернёмся к нашему разговору. Мне кажется, что разводиться с куртизанкой гораздо легче. Однако и здесь есть существенное различие. Одно дело если она действительно отказалась от своего прошлого. Но если в критический момент становится ясным, что вся позолота добродетельной женщины — лишь показуха, это производит ещё более неприятное впечатление.

— А что думает сама Мисако?

— Говорит, что изменилась в худшую сторону, что потеряла свой истинный характер. Это, конечно, так и есть, и половина ответственности на мне.

С самого начала своего брака Канамэ всё время думал, каким образом ему оставить жену, у него была только одна мысль: «развестись, развестись». Но как-то он поразился собственной жестокости. Он мог не любить жену, но совсем не хотел оскорбить её. Однако разве такое положение не было для неё донельзя унизительным? Какая женщина, куртизанка или добродетельная, с непреклонным характером или робкая, могла бы перенести такое?

— Если действительно она превратилась в куртизанку, я не стал бы её упрекать.

— Ну, положим. Ты бы не стал терпеть, если бы она так себя вела, как Ёсико.

— Ты только не обижайся, но не следует связывать свою жизнь с бывшей гейшей. К тому же мне лично гейши не нравятся. Шикарные умные куртизанки — другое дело.

— Но если замужем она будет продолжать вести себя как куртизанка, будешь ли ты доволен?

— Если она умна, то сможет держать себя в руках.

— Это всё твои домыслы. Какая женщина соответствует твоим невероятным критериям? Феминисты должны оставаться холостяками, ни одна реальная женщина не будет соответствовать их идеалам.

— За время брака я познал это на горьком опыте. Если я сейчас разведусь, то некоторое время, а может быть, и никогда не женюсь.

— Многие феминисты так говорят, но снова женятся и снова ошибаются.

На этом их разговор окончился. В кабинет вошла официантка и начала им прислуживать.

6

Проснувшись утром около десяти часов, Мисако в необычайно беззаботном настроении лежала в постели. Во дворе слышался голос Хироси, возившегося с собаками.

— Линди! Линди! Пиони! Пиони! — беспрерывно звал он.

Они купили колли Пиони в Кобэ в мае прошлого года, когда цвели пионы, и назвали её в честь цветов.[38] Хироси не терпелось познакомить её с полученной в подарок борзой.

— Так нельзя. Ты напрасно хочешь, чтобы они сразу подружились. Дай им время, они сами поладят. — Это был голос Таканацу.

— Дядюшка, а не потому ли они ссорятся, что они разнополые?

— Да ведь они только вчера увидели друг друга.

— А если они подерутся, кто победит?

— Ну, не знаю… Они обе крупные. Если бы одна из них была маленькой, между ними не было соперничества и они сразу бы подружились.

То одна, то другая собака принималась лаять. Вчера вечером Мисако, поздно возвратившаяся домой и уставшая, поговорила с Таканацу всего минут двадцать-тридцать и ещё не видела привезённую им борзую. Хриплый, словно простуженный, голос принадлежал Пиони. Мисако не была такой любительницей собак, как её муж и Хироси, но, когда она возвращалась домой после десяти часов вечера, слуга, идя на станцию встречать её, всегда брал с собой Пиони. Едва Мисако показывалась у выхода, собака, позвякивая цепью, бросалась к ней. Поначалу Мисако, выговаривая слуге, недовольно стряхивала с одежды грязь от лап, но постепенно перестала недолюбливать собаку и даже иногда, когда у неё было хорошее настроение, ласкала её и поила молоком. Вчера вечером, выйдя из поезда, она потрепала по голове бросившуюся к ней Пиони со словами: «Ну что, приехал твой новый друг?» Каким-то образом Пиони, первая с радостью встречавшая её на станции, стала для Мисако символом дома мужа.

Ставни в комнате были плотно закрыты, но на самый верх перегородок падали ослепительные лучи — погода, по всей видимости, была прекрасная, как во время цветения персиков. Вскоре предстоит готовиться к празднику кукол.[39] Выйдя замуж, Мисако взяла с собой в дом мужа кукол, выполненных в старом стиле, которых её отец, страстный любитель, заказал в Киото у Марухира[40] к её первому празднику девочек. Переехав в Осака, она по здешнему обычаю стала отмечать праздник третьего апреля, на месяц позже, чем в Токио. Дочери у неё не было, сама она особой любви к празднику не испытывала, поэтому можно было бы и не придерживаться старинной традиции, но отец, любивший этих кукол, каждый год специально приезжал из Киото взглянуть на них. Так было в прошлом и позапрошлом году, и на этот раз он, конечно, не преминет посетить их. Опять вытаскивать коробки, на которых за год скопилось столько пыли! Кроме того, она предчувствовала тягостное положение, подобное тому, которое недавно испытала в театре Бэнтэндза. Разве нельзя как-нибудь обойтись в этом году без праздника? Посоветоваться с мужем? Возьмёт ли она с собой кукол, когда будет покидать этот дом? А если оставит их здесь, не поставит ли мужа в затруднительное положение? Подобные мысли пришли ей в голову, потому что, может быть, на будущий год во время праздника персиков она уже не будет жить в этом доме.

Лёжа в запертой комнате, Мисако ощущала, что наступило тёплое время года, что пришла весна. Некоторое время она смотрела на солнечные лучи, падавшие на верхнюю часть перегородок. Впервые за долгое время она выспалась, спать ей больше не хотелось, но, с удовольствием потягиваясь, она всё ещё не могла покинуть постель.

Рядом была постель Хироси, а далее постель мужа. И та и другая были уже пусты. В нише[41] рядом с изголовьем мужа в синей вазе из фарфора коимари[42] стояли цветы камелии. Сейчас у них гостил Таканацу, и ей давно пора вставать, но так редко удавалось понежиться в постели! Хироси с рождения спал между родителями, и как только ребёнок просыпался, они оба тоже вставали. В большинстве случаев, чтобы дать мужу ещё немного отдохнуть, Мисако поднималась первой. В воскресенье утром она хотела бы подольше поспать, но, хотя ему не надо было идти в школу, Хироси вскакивал в семь часов, и мать тоже волей-неволей вставала. В последние два-три года она начала полнеть и решила, что ей надо спать поменьше. Она не страдала от недосыпания, но когда это было возможно, охотно продлевала удовольствие. Иногда Мисако начинало казаться, что она мало спит, и тогда, приняв днём снотворное, ложилась поспать днём, но, как ни странно, голова у неё при этом оставалась ясной, и спать она не могла. Один раз в неделю муж должен быть появляться в своей фирме в Осака; иногда в такие дни, смекнув, он по дороге отводил сына в школу, но такое случалось два-три раза в месяц. Так или иначе, в последнее время ей редко выпадала возможность оставаться в спальне одной, спать или лёжа смотреть в потолок.

Во дворе по-прежнему раздавался лай собак и возгласы Хироси: «Линди! Пиони!» Всё это звучало как-то по-весеннему умиротворённо. Мисако представила себе безоблачное небо — хорошая погода стояла уже несколько дней. Утром ей предстояло поговорить с Таканацу, но эта мысль обеспокоила её не больше, чем воспоминание о куклах. Если начнёшь волноваться, конца не будет — ко всему надо относиться, как к куклам. Она хотела сохранить своё безмятежное настроение.