Дзюн-Итиро Танидзаки – Кошка, Сёдзо и две женщины (страница 7)

И ещё одна вина была за ним. Вместо того чтобы оставлять ей котят, дать ей их выкормить, он старался поскорее их раздать желающим, не оставлял ни одного. А приплод она приносила часто. За время, что другие кошки приносили котят раза два, она успевала окотиться трижды. Откуда брались отцы, никто не знал, котята рождались смешанной породы. Поскольку в них было кое-что от черепаховой кошки, брали их охотно, но всё-таки иногда он потихоньку относил их к морю или в сосновую рощу у дамбы на речке Асиягава. Сёдзо избавлялся от них, главным образом чтобы не раздражать мать, но имел в виду и другую цель: когда кошки много рожают, они быстро стареют, и раз уж рожать им не помешаешь, то лучше не давать кормить, это задержит одряхление. И правда, с каждыми родами Лили на глазах старела. Когда живот у неё раздувался, словно у кенгуру, а в глазах появлялось страдание, Сёдзо всегда сокрушённо говорил:

— Вот дура, что ты всё себе нагуливаешь, ты же так старухой станешь.

Ветеринар как-то объяснил ему, что кота можно было бы кастрировать, а кошек оперировать трудно.

— А нельзя её рентгеном облучить? — спросил он. Ветеринар только рассмеялся. Но Сёдзо чувствовал: жестоко отнимать у кошки её родную плоть и кровь. Конечно, он топил котят для её же блага, он не хотел причинять ей боль, но зато теперь она и сделалась такой вот жалкой и унылой.

В общем, получалось, что он причинил Лили немало плохого. Ему-то было с ней хорошо, а вот ей, пожалуй, приходилось не так уж сладко. Особенно в последние год-два: супруги ссорились, хозяйство разваливалось, в доме всё время было нервозно, и на Лили это тоже действовало, она часто бродила растерянная, не находила себе места. Когда мать присылала за ним из Имадзу, то не Синако, а именно Лили пыталась удержать его дома своим печальным взглядом, цепляясь за подол его кимоно. А когда он всё-таки отрывал её и уходил, она бежала за ним, как собака, целый квартал, а то и два. Он старался вернуться пораньше, тревожась больше о ней, чем о Синако, а если всё-таки оставался там на два, на три дня, то на глаза ей снова набегала тёмная тень — или это ему только казалось? В последнее время его не покидало предчувствие, что его кошке недолго осталось жить. Ему то и дело снилось, что она сдохла. Во сне он скорбел о потерянной Лили не меньше, чем о близком человеке, и даже плакал. Ему казалось, что если бы Лили и вправду не стало, то он оплакивал бы её наяву так же горько, как и во сне. И при мысли о том, как подло он только что отказался от неё, он испытывал и отчаяние, и стыд, и гнев. Ему всё время чудилось, что откуда-то из уголка на него осуждающе устремлён всё тот же печальный взгляд Лили. Сделанного не воротишь, но как же он согласился так бессовестно выгнать её, такую старую? Почему не дал ей умереть в этом доме?..

— Теперь ты понял, отчего Синако-сан вдруг захотела взять эту кошку? — смущённо спросила Ёсико тем же вечером, глядя, как муж удручённо облизывает краешек чашечки для сакэ за непривычно опустевшим обеденным столиком.

— Ну, отчего? — поинтересовался Сёдзо с деланным недоумением.

— Она думает, раз Лили теперь у неё, ты непременно пойдёшь её проведать. Да-да, точно тебе говорю.

— Да брось ты, вздор это.

— Точно говорю. Я сегодня сообразила. Ты не вздумай, пожалуйста, клюнуть на эту удочку.

— Я и не собираюсь.

— Правда?

— Угу, — усмехнулся Сёдзо, — Нашла о чём беспокоиться.

И он опять облизнул чашечку для сакэ.

— У меня дела, я заходить не стану, пойду, — сказал Цукамото и ушёл, поставив корзину у входа. Синако с корзиной в руках поднялась по узкой крутой лестнице в отведённую ей на втором этаже комнатку в четыре с половиной дзё. Плотно прикрыл дверь и окна, она поставила корзину посреди комнаты и сняла крышку.

Как ни странно, Лили не сразу вылезла из тесной корзины, она лишь удивлённо высунула голову и некоторое время осматривалась. Потом всё же не спеша вылезла и, как делают в таких случаях многие кошки, стала принюхиваться к комнате, поводя носом. Синако несколько раз позвала её: «Лили!», но та лишь равнодушно скользнула по ней взглядом и отправилась к двери, обнюхала её, потом подошла к окну, обнюхала каждую створку и стала тщательно обнюхивать шкатулку для рукоделья, подушку-дзабутон, линейку, незаконченное шитьё, словом, всё, что было вокруг. Синако вспомнила, что Цукамото дал ей свёрток с варёной курятиной, и, не разворачивая бамбуковых листьев, в которые было завёрнуто лакомство, положила его кошке поперёк дороги. Та разок понюхала его, но не проявила никакого интереса. Зловеще шурша по татами, она завершила обход комнаты, снова направилась к двери и попыталась открыть её лапой.

— Лили, — сказала Синако, — ты теперь будешь жить со мной. Выходить никуда нельзя. — Она загородила кошке дорогу, и Лили волей-неволей снова зашуршала по комнате. Теперь она пошла к северному окну, забралась на ящик для лоскутов и, вытянувшись всем телом, стала смотреть на улицу.

Сентябрь уже кончился, стояло по-настоящему осеннее, ясное утро. Дул довольно холодный ветер, трепетала листва тополей на пустыре, за ними высились вершины гор Мая и Рокко. Вид совсем не такой, как в Асии, там кругом сплошные дома, интересно, какое впечатление это производит на Лили? Синако вдруг вспомнилось, как часто она оставалась дома совсем одна с этой кошкой. Сёдзо с матерью уезжали в Имадзу и подолгу гостили там, в полном одиночестве Синако присаживалась перекусить, и тут к ней подходила Лили. Помнится, как-то раз она забыла накормить кошку, та проголодалась, и Синако, конечно, пожалев её, положила ей поверх остатков своего риса мелкую рыбёшку. То ли кошка привыкла к более изысканной пище, то ли ещё что, но только она едва притронулась к этому угощению. Синако рассердилась, внезапная жалость к кошке мгновенно улетучилась. Вечером она стелила мужу постель: она, тоскуя, ждала, вдруг он нынче всё-таки вернётся. А кошка без всякого стеснения залезала на эту постель и беспечно потягивалась. Возмущённая Синако расталкивала уже засыпавшую кошку и гнала прочь. Да, раньше она срывала свою злость на этой кошке, а теперь в наказание придётся снова жить вместе с ней. Когда муж прогнал Синако и она поселилась у сестры в этой комнатке на втором этаже, она тоже в первое время часто сидела у окна, глядя на горы и стараясь привыкнуть к одиночеству. При виде Лили, смотревшей в окно, ей показалось, что она смутно понимает кошку. Вдруг она оживилась.

— Лили, иди-ка сюда, поешь.

Открыв стенной шкаф, она достала заранее припасённое угощение. Получив вчера открытку от Цукамото, она решила получше встретить дорогую гостью и сегодня утром встала пораньше, купила на ферме молока, приготовила тарелку и чашку. Сообразив, что гостье потребуется песочек, она ещё вечером поспешила купить глиняную миску, но песка было не достать, и она под покровом ночи утащила немного песка со стройки за несколько кварталов отсюда. Всё это хозяйство она тайком пристроила у себя, в стенном шкафу. Теперь она достала оттуда тарелку с рисом, приправленным строганиной из сушёной макрели, облезшую деревянную чашку и бутылку с молоком, налила молока в чашку, расстелила газету посреди комнаты. Затем развернула свёрток с варёной курятиной и присоединила к своему угощению.

— Лили! Лили! — несколько раз позвала она, постукивая бутылкой о тарелку, но кошка делала вид, будто не слышит, и словно прилипла к окну. — Ну Лили же! — загорячилась Синако. — Что ты всё на улицу глядишь! Неужели покушать не хочешь?

Синако знала от Цукамото, что Сёдзо, заботясь, как бы кошку в дороге не укачало, утром не решился её накормить, стало быть, Лили с утра ничего не ела. Обычно на звон посуды она прибегала со всех ног, но сейчас этот звук не производил на неё ни малейшего впечатления. Что же, ей так не нравится здесь, что она даже про голод забыла?

В своё время Синако слыхала рассказы о том, как Лили прибежала из Амагасаки, и поэтому понимала, что в первое время с неё нельзя будет спускать глаз, но пусть она хотя бы ела и ходила в песочек, и то уже ладно, а тут такое с самого начала, глядишь, чего доброго, прямо сразу сбежит… Синако понимала: если хочешь приручить животное, не следует раздражаться, но всё-таки ей очень хотелось, чтобы Лили поела у неё на глазах. Она оттащила кошку от окна, отнесла на середину комнаты и ткнула носом по очереди во всё приготовленное. Лили извивалась и царапалась, пришлось её выпустить, и она опять направилась к окну и забралась на ящик для лоскутов.

— Лили, ну погляди же. Это всё твоё самое любимое; разве не видишь? — Разозлившись, она опять схватила кошку и стала упрямо совать ей под нос то курицу, то молоко, но сегодня аромат любимых кушаний не оказывал должного действия.

«Что это она, в конце концов, ведь мы же с ней жили под одной крышей больше трёх лет, ели с одного очага, а то и оставались вдвоём сторожить дом по нескольку дней. А может, всё ещё сердится, что я её обижала, вот нахалка, даром что бессловесная тварь, — разозлилась Синако. — Но если кошка всё-таки убежит, провалится весь план. То-то там, в Асии, повеселятся… Ладно, подождём, кто кого переупрямит. Надо ставить перед ней еду и песочек, покапризничает-покапризничает и проголодается, а у меня другие заботы, к вечеру нужно закончить работу, а я с утра и не бралась».