Джузеппе Д'Агата – Возвращение тамплиеров (страница 35)
Гельмут и Джакомо сели в «мерседес».
— Когда тамплиеры были на вершине могущества — и тебе это известно, — их главный центр находился на Авентинском холме, — объяснил Гельмут. — Легенда утверждает, будто холм этот представлял собой гигантский корабль.
Джакомо слушал затаив дыхание. Гельмут продолжал:
— Корабль тамплиеров, который однажды ночью, в третьем тысячелетии, снова снимется с якоря, чтобы отправиться в Святую землю и возвратить ее христианам. Так или иначе, недавно один итальянец по имени Тафури, специалист по архитектуре и градостроительству, в своем исследовании о Пиранези счел легенду о корабле не столь невероятной. — Гельмут помолчал, собираясь с мыслями. — Проследи внимательно за ходом рассуждений. Южное предгорье Авентинского холма, то, что спускается к Тибру, образуя нечто вроде буквы «V», могло быть носовой частью парусника. Ворота церкви Санта-Мария-дель-Приорато — это вход в трюм. Сады, что начинаются за воротами, — переплетение снастей. Бастионы в церковном парке можно рассматривать как пушечные порты верхней палубы, и, наконец, обелиски на площади у церкви Санта-Мария — это корабельные мачты.
— Описание выразительное и впечатляющее, — согласился Джакомо. — Но, спрашивается, почему корабль перевез целый батальон, тысячу мертвых солдат, так далеко? И не куда-нибудь, а в Соединенные Штаты.
— Эти солдаты были американцами.
— Да, но почему именно в Ливонию? Вот возможный ответ: то был сознательный обман. Корабль
— Не исключено, — подтвердил Гельмут. — Но твое объяснение лишь умножает вопросы. Спрашивается, зачем нужно было создавать такую видимость? Почему корабль пришел на помощь Винкелю, лицу далеко не из первых? И почему он ввязался в бой против американцев? Почему не остался в Риме, соблюдая нейтралитет?
В ответ Джакомо только пожал плечами.
— Может быть, наши рассуждения выглядят внешне вполне логичными, но на деле неверны, — сказал Гельмут. — Возможно, надо искать другой путь, выбрать иное направление.
Глава четырнадцатая
Они вернулись в Штутгарт поздно ночью.
Прошли в библиотеку, Гельмут достал из массивного шкафа рукопись, заключенную в футляр из старинной кожи, и протянул Джакомо.
Рукопись оказалась не очень объемистой и не имела названия. Бумага была грубая, с неровными, обветшалыми краями, а коричневые чернила местами так выцвели, что текст становился едва различимым. Что особенно поразило Джакомо, так это почерк. При всех своих завитушках и украшениях, готическое письмо все равно выдавало руку Гельмута, которую Джакомо Риччи хорошо знал.
— Это написал ты? — спросил он.
Гельмут кивнул.
Джакомо положил рукопись на письменный стол в мягкий круг света, создаваемый старинной лампой, открыл ее, но прежде, чем начать чтение, захотел понять, останется ли друг рядом.
Однако Гельмут уже ушел.
Эта песенка, что вела происхождение от провансальских трубадуров, слышалась повсюду в обширном аббатстве: звонкие, пронзительные детские голоса далеко разносили ее. Крестьянские дети — целый выводок ребятишек — бегали и кружились в беспорядке, словно цыплята. Конечно, их голоса нарушали тишину и покой, рекомендованные монастырским уставом, но веселье и жизнерадостность, которыми так и светились шалуны, в конце концов смягчали души даже самых суровых из нас.
Они не питали никакого уважения ни к святости мест, ни к монастырской службе, когда мы, собравшись вместе, славили Господа под пение хора (opus Dei) и благочестивое чтение (lectio divina). И в самом деле, иногда случалось так, что вся братия, обратив взоры к главному алтарю, находившемуся далеко, на другом конце нефа, пела, думая не столько о словах, сколько о стройности распева, который мы раскладывали даже на шесть голосов, — а справа, из школы, или слева, со стороны монастыря, доносилась эта песенка и сливалась с нашими голосами. И тогда нередко бывало, что с молчаливого согласия капеллана-регента, управлявшего хором, наши голоса звучали мощнее, словно поддерживая эту тонкую кантилену, — и такое единение, надо признать, сильно действовало на всех нас. А иногда присоединялся другой хор, не столь многоголосый, но более стройный, — хор послушников, певших в крохотной церкви, что находилась рядом с аббатством и принадлежала другому монастырю.
Все это может дать представление о спокойствии и тишине, какие царили в аббатстве Хиршау, расположенном вблизи городка Кало неподалеку от Штутгарта. И эта идиллическая картина с фигурами, фигурками и голосами относится к 1312 году, последнему из немногих лет, отмеченных неомраченным счастьем.
В 1308 году мне было тридцать пять лет. Добравшись сюда из Франции, я брел той зимой по узким просекам, прорубленным в бескрайних лесах Эльзаса. От моего прежнего рыцарского звания и монашеского сана не осталось почти ничего. Мул вместо лошади, дешевая шпага — ни доспехов, ни герба. Рваная ряса неопределенного цвета была вся в заплатах, а на ногах — жалкие сандалии, которые вместе с дырявыми гамашами якобы защищали от снега и грязи. Вдобавок закончилась вся провизия.
Мне была доступна единственная роскошь — придумать, как будет выглядеть мой близкий конец. Выбор, понятное дело, невеликий: умереть от голода или замерзнуть. Единственное спасение я мог найти в молитве — и так уцепился за нее, что беззвучная мольба к Господу — забери мою душу! — постепенно превратилась в громкий отчаянный крик.
Теперь-то я точно знаю: молитва, которую орут во все горло, стоит много больше той, что читается вполголоса. И в самом деле, удивленные и привлеченные моими громогласными криками, которые, конечно же, разносились на много миль по всему лесу, дорогу мне преградили два рыцаря. Настоящих рыцаря: черная туника и белый плащ с вышитым красным мечом, занесенным над крестом, выдавали их принадлежность к ордену меченосцев.
Как я узнал позднее, я лишился чувств и свалился с мула.
Когда же пришел в сознание, то обнаружил себя в большой походной палатке. Я подполз к выходу и выглянул наружу. Это был богатый лагерь — богатый, потому что палаток было много и, главное, виднелось немало повозок, судя по всему груженных всяческим добром. Между ними сновали рыцари и конюхи, простые монахи и слуги.
Кажется, мне повезло. Я повторял это про себя, когда в палатку вошел человек, видимо, главный здесь. Он был высокого роста и крепкого сложения, а лицо, настолько заросшее рыжеватой бородой, что она сливалась с густой и длинной шевелюрой, выражало благородство души и сердца. Он был примерно моих лет.
— Я — Таддео Курляндский, — сказал он, опускаясь на медвежью шкуру, где лежал я. — Хорошо поел? Ах да, ты даже не заметил этого.
— Мне нужно было не только поесть, но и поспать. Меня зовут Гельмут. Я родом из Штутгарта, но иду из Парижа. Я беженец.
Он внимательно посмотрел на меня и на мое жалкое облачение.
— Беженец? От кого или от чего ты бежишь?
Я тяжело вздохнул:
— Тебе я могу сказать. Я — тамплиер.
Как я и ожидал, мое признание глубоко поразило Таддео. Он почтительно склонил голову и сказал:
— Мы, меченосцы, несколько раз имели честь сражаться рядом с вами, но, самое главное, тебе следует знать, что со времени основания нашего ордена, а это случилось сто лет назад, мы приняли ваш монашеский устав. Поэтому для нас большая честь и радость видеть тебя здесь. Можешь рассчитывать на искреннее братство.
Я выразил признательность, однако сдержанно.
— В прошлом году Филипп Красивый, король Франции и наш должник, ни с того ни с сего решил уничтожить нас, — мрачно пояснил я. — В августе, после всяческих притеснений, король добился папского согласия и начал следствие против ордена, обвинив нас в ереси, богохульстве, колдовстве и других мерзостях. — Увидев, что Таддео слушает меня с изумлением, я продолжал: — Но это еще не все. Чтобы отрезать Папе путь к отступлению, Филипп решил действовать неожиданно, и тринадцатого октября приказал арестовать всех французских тамплиеров от Великого магистра до последнего рыцаря. А это две трети наших сил. Затем он повел судебное расследование. После кровавых пыток руководители признали себя виновными во всех грехах.
Таддео смотрел недоверчиво.
— А как же Климент Пятый? Вы ведь были его питомцами.
— Он поначалу пытался взять расследование в свои руки, но потом разрешил передать его французским епископским судам, послушным орудиям короля. И тогда началась самая настоящая охота. Многие братья погибли от пыток, многих сожгли на кострах.
— И все, что ты говоришь, правда?
— Этот ужас до сих пор преследует меня, — сказал я, отводя взгляд. Потом продолжил с прямодушной гордостью: — В начале столетия, когда мы, последними из всех, покинули Святую землю, орден насчитывал тридцать тысяч рыцарей и владел половиной Парижа. Наши банки давали ссуды князьям и кардиналам. Наш флот позволял торговать со всем Востоком, наши провинции были самыми процветающими в Европе. Доходы ордена превышали сто миллионов в год — больше, чем у богатейших и могущественнейших властителей.