Джулия Вольмут – Рассвет в моем сердце (страница 2)

– Ты понимаешь, что натворил? – Мария сладко пела, словно сирена, даже отчитывая и пытаясь пристыдить. – Костя…

Я засмеялся. О да, я прекрасно понимал, что натворил. Люди в кабинете подумали: у Константина Коэна поехала крыша. Клянусь кисточками, так и было! Я скромный парень из глубинки. Молодой гений-самоучка, за моими плечами только помощь сельского художника. И я счастлив до усрачки: работаю в столице, в самой известной частной галерее России. Я благодарен меценатам: мое искусство покупают и вешают на стены. Но давно уже не испытываю приятных эмоций от любимого дела. Никаких, честно говоря, эмоций. А сегодня… Сегодня будто кто-то отвесил мне невидимую оплеуху.

И я испортил картину. Мария планировала продать портрет вроде бы за миллион рублей. Не знаю точную сумму, мне достается процент. Но о деньгах я в тот момент не думал. Я увидел заплывшее жиром лицо бизнесмена, «Ролекс» на его запястье, костюм известной марки явно не по фигуре… и услышал мерзкий голос: «Что это, Мария? Твой мальчик нарисовал красиво… Но мне хотелось увидеть что-то в стиле художника, как там его… в Милане… на выставке…»

Привычное безразличие вдруг стало яростью. Внезапной, давно забытой. Я схватил картину и надел ее на голову этому ублюдку. Пусть сам рисует как «в Милане», как «на выставке».

Холст с треском прошелся сквозь лысый череп и осел на шее. Рисунок был разорван точно посередине. Безвозвратно испорчен. А мне нисколько не было жаль потраченных усилий – их и так не ценили. Никому не интересно, сколько души я вложил в свою работу, сколько бессонных ночей потратил на создание уникального портрета в своей технике. Им плевать на мои чувства, а значит, я перестану заботиться об их доходах. Гребаные два года я ломал себя, подстраивался, исполнял приказы ради… чего? Мне некогда тратить деньги. Мои суставы болят, а зрение упало: я рисовал по восемнадцать часов в день. Мое сердце…

Я посмотрел на Марию. Мое сердце рвалось галопом, когда я смотрел на нее: оливковая кожа, миндалевидные темные глаза, полные губы, точеная фигура. Она не расставалась с красной помадой и деловыми костюмами. А я не расставался с ней. И подарил ей столько работ, столько денег, столько… себя.

– Пойми, – я смотрел на нее, мою богиню, и просил о снисхождении, – это убивает меня. Все, что ты просишь, все, что я делаю, – голос ломался, крошился, как краска, которую я содрал с волос, – убивает меня.

– Костя… – Она дотронулась до моей щеки.

Я ненавидел ходить небритым и подравнивать недельную щетину, но Мария считала, что так я выглядел мужественнее. Ей нравилось трогать мое лицо, но сейчас прикосновение вдруг показалось раскаленным утюгом, и я перехватил тонкое запястье. Слегка сжал. Мария опять ойкнула, но в этот раз я проигнорировал манипуляцию: я знал, что не причиню ей боль. Никогда не смогу нанести серьезный вред. В отличие от нее, я не был способен играть с чувствами.

Поэтому разжал пальцы и сказал:

– Талант становится тяжелой ношей, когда на нем стремятся заработать. Прости.

– Костя!

Она повторяла мое имя снова и снова. Гипнотизировала. Сводила с ума. Ее нежное «Костя?», когда о чем-то просит, ее с придыханием «Костя…», когда мы в постели, ее требовательное «Костя!», когда она чего-то добивается. Но впервые я не отреагировал. Тогда Мария склонила голову, и пара слезинок сверкнули у основания ее пушистых ресниц.

– Костя, ты ведь делаешь это ради нас. Чтобы нам было хорошо.

Нам? Мне давно не было хорошо.

Марионетка с золотыми руками. Вот кто я. Не гений. Не прорыв. Я инструмент. Подписал контракт – сделку с дьяволом – и верил, что стремительно лечу к успеху. Мне понадобилось два года, чтобы понять: Константин Коэн никогда не был на вершине. Он…

Я был в аду.

Не сказав ни слова, я направился к выходу из кабинета.

– Ты… ты потеряешь все, Константин! – Как холодно и чуждо. Слова ударили в солнечное сплетение. Так разбивается сердце? А голос Марии похож на вьюгу: – Подумай, от чего отказываешься. Хорошо подумай.

Я обернулся.

Мария стояла ровно, но притопывала каблуком. Волновалась? Она теряла не только художника, она теряла своего мужчину. Мария скривилась, цокнула языком. Переживала? Или показывала, где мое место?

– Потеряю все, ладно. Зато я буду свободен.

Глава 1

Но должен же ветер перемениться. Глядя в окно на мир мечтаний, Я вижу, как мое будущее ускользает.

Яна

Осень, 2016. Москва

Я ненавидела выходные. Они напоминали о времени, которое я стремилась забыть. Ночные клубы, громкая музыка, липкие тела, алкоголь, мужчины, похоть… Я. Совсем другая я. Беспечная. Глупая.

Но мои подруги не знали ту Яну. Каждый субботний вечер они звали меня развеяться, а я стойко держала оборону.

– Яна, пошли! – Настя предприняла очередную попытку уговорить, чтобы я изменила планы. – Какой счастливый человек захочет провести субботу дома? В двадцать три года! В Москве!

– Интроверт, например. – Я выдавила слабую улыбку.

Подругу снова ждал провал: на уговоры я не велась, на шантаж тоже. Казалось, всегда было так, как сейчас: дом, работа, дом, работа. А все, что происходило раньше, – не моя жизнь. Воспоминания давно поблекли. Интересный фильм о золотой молодежи, но я давно досмотрела до титров.

– Ты не можешь снова мне отказать! – Настя сильнее вцепилась в дверной косяк, всем видом демонстрируя: мне ее не выгнать.

Настойчивая, уверенная в себе, яркая блондинка. Ее реальность – это многочисленные поклонники, шумные тусовки и горячие сплетни. Иной раз, когда я смотрела на Настю, я словно видела в отражении прошлую Яну и очень надеялась, что судьба к подруге будет благосклоннее, чем ко мне.

– Опоздаешь в понедельник, а твой начальник – тот еще фрукт, – попыталась я воззвать к здравому смыслу.

Мы работали в рекламном агентстве, но я радовалась, что в разных отделах. Моим начальником в отделе аналитики был друг детства, а Насте в маркетинге достался напыщенный индюк.

– Ее начальник… – ахнула Карина и перекинула через плечо темные волосы. – Как он горяч… – Моя вторая подруга демонстративно обмахнула себя ладонью и прикусила тонкую губу.

Я помнила Карину скромницей без чувства стиля: мы вместе учились в университете. Теперь Карина из студентки-тихони превратилась в модную девушку – прямо-таки Золушка! К тому же не уступала по внешним данным моделям с подиума и, конечно, стремилась наверстать упущенное веселье. Я помогла Карине подобрать гардероб, так мы и сдружились. После возвращения из Лондона я думала, что таким образом смогу стать прежней. Захочу.

– Не понимаю, чем тебе нравится Ковалев, – скривилась Настя. – Мой начальник – сноб и придурок.

– Вовсе нет! Он стильно одевается, он горячий, веселый и…

– И не обращает на тебя внимания!

– Потому что я из другого отдела! – запротестовала Карина. – Но когда мы пьем кофе в столовой, он всегда мил со мной…

– Конечно, ты ему рассказываешь все сплетни компании.

Подруги снова начали спорить о мужиках, как две кошки в мартовский период, а я стремительно теряла терпение. Почему они упорно пытаются меня с кем-то свести? Быть одной – это мой выбор! Осознанный. Почему все зациклены на отношениях? Стабильность, самодостаточность – вот что важно.

– Все, идите, – я указала на дверь, – мне надо сделать отчет.

– Отчет? – Настя округлила голубые глаза. – Ты серьезно? В субботу вечером – отчет?

– Я даже не начинала… – Пришлось неловко развести руками в ответ на претензию. Мне нравилось работать с цифрами, нравилась спокойная рутина, отвлекающая от мыслей.

– Не будь у тебя этой отговорки, ты бы придумала другую, – проворчала Карина. – Отчет! Пф…

Я сделала вид, что не расслышала их язвительных комментариев и начала аккуратно толкать подруг к выходу. Они не сдвинулись с места. Стояли на высоких каблуках и возвышались надо мной, как башни из «Москва-Сити». На их фоне я была жалкой пятиэтажкой. Поэтому и опасалась их злить, а то схватят и утащат в такси – сил хватит.

– Яна, попробуй. – Настя медленно, словно психически нестабильную, уговаривала меня. – Ты молчаливая, серьезная, грустная…

– Ты хотела сказать «скучная»? – уточнила я.

– Вовсе нет! – На лице Насти мелькнула боль. – Мы понимаем, милая, но… прошло два года. Попытайся жить дальше. Он не стоит того, чтобы ты…

– Я живу, – вырвалось истеричными нотками. Я спрятала подбородок в широком вороте. Честно, совсем не хотелось менять уютный свитер на узкое платье. – Повышение скоро, а в отпуске поеду на конференцию…

– Мы о мужчинах, Воронцова! – не выдержала Карина и залилась краской. Настя ткнула подругу в бок, но Карина бестактно выпалила: – У тебя два года не было свиданий! Хватит бояться…

Злость желчью поднялась к горлу. Я знала, подруги хотят помочь. Но мне не нужна их помощь. Ничья помощь и ничье внимание.

– Я не боюсь мужчин, – холодно отчеканила, – я их ненавижу.

– А Ваня? – робко спросила Настя и покраснела. – Он хороший…

– Он мой друг. Я знаю его с детства. – Нахмурившись, я пыталась игнорировать печальную статистику «друзей-мужчин». Ваня, несмотря на габариты боксера, очень добрый, словно плюшевый мишка. – Ему я доверяю, и у нас нет и не может быть никаких романтичных отношений.

Настя и Карина понуро кивнули. Ура! Этот раунд я выиграла.

– Спасибо за заботу, правда. Увидимся в понедельник.

Прежде чем подруги успели возразить, я выпроводила их на лестничную клетку и захлопнула дверь. Они что-то сказали, а потом я услышала, как стучат каблуки их шпилек в направлении лифта.