Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 17)
– И мой брак рухнул.
– Да. Кажется, так и есть.
– Мне нужно развестись.
– Думаю, это мудрое решение.
Вот так, находясь в психиатрической лечебнице, я связалась с Мартином и сообщила, что не собираюсь возвращаться к нему. Красные розы все еще сияли великолепием, когда я разговаривала по телефону с тем, кто их прислал.
Родители переживали за меня. Им не приходилось иметь дело с разводом, ведь классический брак в нашем роду – долгий и счастливый. «Смогу ли я воспитывать дочь в одиночку?» – тревожились мама с папой. Я волновалась о том же.
Вопрос, где же мой дом, по-прежнему не давал мне покоя. В Чикаго, у родителей? В Вашингтоне или Нью-Йорке, где я вдрызг напивалась в одиночку? Нет, кажется, мой дом все-таки в Лос-Анджелесе. Я планировала связать свою жизнь с киноиндустрией еще до того, как встретила Мартина. Если я все еще хочу это сделать, нужно ехать на запад. Посему, проведя в лечебнице пять дней и успев запустить процедуру развода, я села на самолет, летящий в Лос-Анджелес. Стюардесса обходила пассажиров, предлагая напитки, и я вспомнила слова доктора: он не считает, что я алкоголичка. А раз не алкоголичка, то мне можно выпить, убедила я себя. Тот заказ в самолете был первым, но далеко не последним.
В Лос-Анджелесе я забрала свою пишущую машинку из особняка, где жила с Мартином. Его дом – это его дом, решила я и переехала в
– Тебе нужен нормальный дом. Не можешь же ты все время жить тут. Особенно с ребенком, – заявила Дита Салливан, крестная Доменики, и, вместе со своим парнем, сценаристом Алексом Джейкобсом, решила взять меня под свою опеку. Они помогли мне подыскать дом. Это был просто замечательный особняк – Алекс жил там, когда писал сценарий «В упор». Когда-то он принадлежал Деннису Хопперу – а раз так, то для писателя это должно быть очень удачное место. Теперь домом владел пожилой актер Макс Шоуолтер. Он жил по соседству, в старом особняке Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, и наверняка с удовольствием сдал бы жилье молодой матери. Внутри имелась вся мебель, а снаружи – небольшой очаровательный садик, с которым Макс ежедневно возился. В задней части садика стоял бревенчатый домик. Доменике он бы понравился.
У Макса Шоуолтера оказалось поистине золотое сердце. Стоило Алексу обрисовать ситуацию в общих чертах, Макс тут же проникся моей бедой. Я стояла перед ним, слабая, едва сдерживающая дрожь, и пыталась казаться спокойной. Дом мне очень понравился, такой уютный и очаровательный. Там нашлись бы комнаты для меня, Доменики и няни. Из прессы Макс уже знал о моем разводе и готов был помочь. Мы с Доменикой могли вселяться хоть сегодня. Мне можно было арендовать дом на год, а там видно будет.
Итак, я переехала на Голливудский бульвар, 7959. Мама прилетела в Лос-Анджелес с Доменикой, и я разместила в газетах объявление о поиске помощи в уходе за ребенком. (Предыдущую няню Доменики мы уволили за кражу.) В конце концов я выбрала моложавую женщину по имени Кейт. Она поселилась в маленькой квартирке над гаражом. Доменику я разместила в комнате по соседству с моей.
– Я писательница, – объяснила я Кейт. – Мне нужно вернуться к работе, иначе нам не на что будет жить. Если вы сможете освободить мне дни, чтобы я могла работать… – Кейт ответила, что ей это по силам.
– Ужасно не хочу уезжать домой и оставлять тебя в одиночестве, – посетовала мама.
– Со мной все будет в порядке. Кейт справится.
– Но ты так далеко…
– Ох, мам. Я буду звонить. И можно писать друг другу.
– Просто хочу, чтобы ты знала: я очень тобой горжусь и думаю, что тебе удалось устроить на удивление эффективное домохозяйство. – И с этими словами моя матушка уехала в аэропорт.
Это мама верно заметила: какие-то начатки умения вести домашнее хозяйство у меня все-таки были. Верно и то, что у меня были проблемы с алкоголем. Макс любезно поведал мне о магазине
Поставив пишущую машинку на стол в столовой, я каждое утро садилась за написание очередных страниц. «Это фильм о любви и дружбе, предательстве и мести, – напечатала я на первом листе. – Короче, обо всем». Уловка заключалась в том, чтобы писать, пока я чувствую себя достаточно трезвой для творчества, писать, пока алкоголь действует за меня, а не против.
«Никакого кокаина, – приказывала я себе, хотя под кокаином могла бы писать гораздо дольше. – Кокс запрещен и опасен. Не станешь же ты нюхать его, когда в доме ребенок?» – так я решила.
Пытаясь отыскать, что же именно виновато в развале моего брака, я остановилась на наркотиках. Разве кокаин не ускорил мое скатывание в алкоголизм? Разве он не превращал меня в человека, которого и я сама-то не узнавала? Под коксом и вдрызг пьяная, я становилась головной болью для всех окружающих. «Отвези ее домой», – бывало, говорил Мартин Мардику в такие моменты, и тот слушался – хотя и не особо желая нюхать перегар в своем новеньком «кадиллаке». Сейчас же мне хотелось наконец стать ответственной за свою жизнь. Если я не могла бросить пить – а я не могла, – можно по крайней мере попытаться избавиться от кокаина.
И я попыталась…
Каждое утро я устраивалась за пишущей машинкой с бутылкой белого и кофейной чашкой, из которой и пила вино. Сценарий получался мрачным и полным мести. Поначалу казалось, что мне все удается. Пока писала, я пила, и выпивка давала мне чувство легкости – пока оно не превращалось в нечто совершенно другое – в алкогольное затмение. С этого момента я находилась в опасности. Я могла продолжить писать, а могла схватиться за телефон. Или меня осеняло, и я отправлялась в
– Я пытаюсь слезть с наркоты, – поделилась я с ним.
– Мы все пытаемся, – отозвался Натан.
– Ладно, – вздохнула я. – Только один грамм.
Завладев кокаином, я с удвоенным рвением набросилась на сценарий. Главная хитрость заключалась в том, чтобы просто оставаться на месте и писать, писать, писать. Наркотики делали меня подозрительной, и эту паранойю нужно было выплеснуть на страницы, а не вышагивать от окна к окну, пялясь в сад в поисках преступников, голоса которых мне чудились.
– Вы в порядке? – то и дело спрашивала Кейт. Было ясно, что я не в порядке.
Днем я писала и пила. Вечером старалась протрезветь настолько, чтобы провести время с дочерью, – но Кейт не очень охотно оставляла девочку наедине со мной. Случалось, что я просто вырубалась, запершись с Доменикой в ванной, и не приходила в себя, пока не просплюсь. Нет, Кейт не думала, что я в норме, и считала, что мне нельзя доверять ребенка. Она была права. Каждый день становился для меня испытанием. Я спорила с самой собой – и всегда проигрывала спор.
«Кокаин поможет тебе писать».
«Кокаин сводит меня с ума».
«Кокаин поможет тебе писать».
«Я не могу позволить себе кокаин».
«Ты не можешь позволить себе не писать».
На этом моменте я звонила Натану, и он приносил наркотик – пока однажды не продал мне вместо кокаина героин. Я побаивалась героина, но все-таки попробовала. Я была готова пробовать что угодно, лишь бы это сработало… что угодно, помимо отказа от выпивки.
Из-за нашего с Мартином развода я стала посещать психиатра в Беверли-Хиллз. Как и психиатр в Чикаго, он счел мой алкоголизм вполне объяснимым явлением.
– Вы очень умны, – говорил он. – Вы непременно со всем справитесь.
Ближе всего к тому, чтобы «справиться», я оказалась, когда прочитала статью в
Первой Бабиц, на которую я попала, оказалась бабушка Евы. Удостоверившись, что я не представляю для ее внучки никакой опасности, она сообщила мне номер Евы, которого не было в телефонной книге, и я позвонила по нему. Должно быть, я очень старалась быть убедительной и заинтересовать Еву: хотя поначалу она встретила мой звонок довольно прохладно, в конце концов согласилась заглянуть ко мне в гости. Планировалось, что она приедет около полудня. Единственной моей задачей было оставаться трезвой до этого времени, чтобы встретить Еву. С задачей я не справилась.
– Что тебе нужно сделать в первую очередь, так это бросить пить, – заявила мне Ева почти сразу, и дружественный визит тут же превратился в диагностический.