Джулия Хилпатрик – Сын Ретта Батлера (страница 59)

И сразу на Джона снизошло умиротворение. Он перестал думать о Нью-Йорке, о газете, Найте и Эйприл, он успокоился и не злился больше на мать, жалел теперь, что толком не попрощался с ней. Он смотрел в чистое и глубокое небо, вдыхал прохладный, пахнущий травами и ладаном воздух, и мысли его были только о великом, несуетном. Он думал о том, что по этой земле ходили когда-то святой Петр, Леонардо да Винчи, Данте, Вивальди… Любая страна гордилась бы даже одним из них, а здесь родились десятки, сотни гениев…

Он думал о том, что наверняка у Америки еще все впереди, ведь его родина так молода…

Он думал и о Боге.

В каюте корабля лежала Библия, и он вдруг начал читать ее. Скучное поначалу чтение все больше захватывало его, сначала просто как красивая легенда, потом как первоисточник всего, что создало на земле искусство, а потом могучая Божественная мудрость, данная человеку, захватила его своей бесконечной, неземной, небесной силой.

Как это сложилось, что он именно Библию читал в дороге и оказался здесь в канун Рождества, в стране, где торжествовало христианство…

До Калабрии Джон добрался быстро, хотя все, что попадалось ему на пути, было достойно самого длительного и пристального знакомства.

Край это показался Джону прекрасным по-своему. Здесь было очень тепло, днем даже приходилось снимать пиджак. Пальмы, туя, кипарисы, длинные свечи тополей — все было зеленым.

Местечко, где жила Мария, было небольшим. Оно раскинулось на северном склоне холма, южная часть была отдана виноградникам.

В маленькой гостинице, где поселился Джон, его приняли очень радушно. Портье немного говорил по-английски, потому что плавал когда-то моряком на торговом флоте и выучил язык в портах.

— Нет, сэр, сейчас вам не надо идти, — сказал он Джону, который расспросил его о семье Джованни. — Сейчас поздно. Уже все легли спать.

— Только восемь часов вечера, — удивился Джон.

— Люди здесь ложатся рано, рано встают. Вам лучше всего прийти к Джованни днем, часов в десять. У него будет свободное время.

Джон оставил вещи в гостинице и пошел побродить по городу. Действительно, на улицах народу почти не было. Несколько человек сидели в кабачке, попивая красное вино, один старик сидел на стуле возле собственного дома и читал газету. На площади перед костелом стоял господин в белом костюме и, задрав голову, смотрел на золоченый крест.

— Нет, это не интересно, — сказал господин по-английски самому себе.

Он повернулся к Джону и спросил что-то по-итальянски.

— Извините, я не знаю языка, — ответил Джон.

— Ну, какой-то же вы знаете, — ничуть не удивился джентльмен. — Я спросил: как вам кажется, а что, если эту церковь немного наклонить?

— Наклонить? Зачем?

— Ну, вроде Пизанской башни! — ответил джентльмен, раздраженный непонятливостью Джона.

— Не стоит, — сказал Джон.

— Вот и я подумал — неинтересно.

— Вы художник? — спросил Джон.

— С чего вы взяли? — еще более раздраженно спросил джентльмен.

Джон пожал плечами.

— Ну угадали, — проворчал тот. — А вы инженер?

— Нет.

— Не может быть. Я никогда не ошибаюсь. Вы инженер, только скрываете это.

— Я не инженер, я репортер.

— Я так и знал. Я подумал сразу — репортер, но специально сказал инженер, чтобы позлить вас. Ладно, не обижайтесь. Бьерн Люрваль, — добавил он без перехода.

— Джон Батлер.

— Австралиец?

— Американец.

— Это сразу видно. Все американцы похожи друг на друга. Знаете, здесь скучно отдыхать. Я вам советую уезжать отсюда завтра же.

— Но я приехал не отдыхать, — сказал Джон.

— И правильно. Впрочем, работать здесь еще хуже, чем отдыхать. Вы остановились в гостинице?

— Да.

— Я сразу же так и подумал. Я вижу человека насквозь. Вам не страшно, что я узнаю кое-какие ваши тайны?

— Нет, не страшно, — улыбнулся Джон.

— Ну-ну, потом чур не обижаться.

— Знаете, я хочу спать. Или нет, лучше мы с вами пойдем и выпьем вина.

— Но сейчас пост. Это не положено, — сказал Джон.

— Нет, я видел, что вино продают.

— Наверное, я о себе говорю.

— А! Вы верующий, да? Я — атеист. Тогда идемте спать.

— Спасибо за приглашение, — сострил Джон, — но я еще немного погуляю.

— Прекрасная идея. Я — с вами.

Бьерн Люрваль оказался французом, мать которого была англичанкой, а отец шведом. Женился он в Италии и горит желанием жить в Берлине. Всеми европейскими языками Бьерн владел в совершенстве, потому что за свои сорок четыре года ухитрился пожить везде. В самом деле он не художник в обыкновенном смысле слова. Он — сценограф. Попросту говоря, пишет декорации для театральных постановок. Работал в Ла Скала, Гранд Опера, Шведском Королевском театре, Ковент-Гарден, Московском Общедоступном театре…

Все бросил. Театр умирает. Духота, застой, рутина.

— И чем вы занимаетесь сейчас? — спросил Джон.

— Ищу себя, — ответил Бьерн, словно речь шла о поиске грибов. — Брожу по свету, смотрю и думаю. Замечательное занятие.

— Наверное, — согласился Джон.

— Только не надо лгать. Вы молоды и не можете так думать.

— Но я так думаю, — сказал Джон. Он почему-то не обижался на Бьерна.

Они прошлись по городу вдоль и поперек, пока совсем не стемнело. Вернулись в гостиницу, но и здесь Бьерн не хотел оставлять Джона. Да и Джону почему-то не хотелось разлучаться с этим милым и шумным человеком. Бьерн пригласил Джона к себе в номер и сказал:

— Вы не верите, что я художник. А я вот возьму и докажу вам сейчас, что это правда.

— Нет, почему же, я верю…

— Значит, вы не хотите посмотреть мои работы?

— С удовольствием.

Бьерн достал небольшую твердую папку и положил перед Джоном.

— Любуйтесь, отличные работы, — без ложной скромности заявил он.

Джон раскрыл папку, и на какую-то секунду ему показалось, что он сошел с ума.

Сверху лежал графический эскиз. Видно, Бьерн делал какие-то наброски сразу к нескольким работам, поэтому лист был причудливо разбит на множество окошек. А в них — Джон глазам своим не верил — видения Джона во время голодного обморока в «Богеме».

— Что, вам это нравится? — удивился Берн.

— Откуда вы это знаете? То есть я хочу спросить, как вам пришло в голову это написать?

— Нет, вам что, действительно понравилось?! Ну, знаете! — развел руками Бьерн. — Вы первый, кто не пролистнул этот набросок. Вы первый, кто догадался, что он — самое лучшее, что у меня есть. Как вы сказали, вас зовут?