Джулия Хилпатрик – Сын Ретта Батлера (страница 52)

— Это была не риторика, — сказал Джон. — Я действительно так думаю.

Джон вдруг потерял интерес к Эйприл и Янгу, потому что увидел, как Скарлетт, которая сидела рядом с Билтмором, о чем-то оживленно с ним разговаривает.

В этом не было бы ничего удивительного, если бы Джон не заметил в глазах, жестах, улыбке матери что-то такое, что появлялось в ней, когда она говорила с отцом.

Услышать, о чем они разговаривают, было невозможно, потому что все за столом говорили. Джона удивило это наблюдение. Удивило и слегка задело. Ведь это касалось памяти об отце.

На весь оставшийся вечер настроение у него было испорчено. А Скарлетт, наоборот, чувствовала себя прекрасно — это было видно. Джон просто не хотел замечать, но мать его словно помолодела лет на тридцать. Она весело и от души смеялась, изящным жестом, чуть кокетливо поправляла выбившуюся прядь волос, внимательно слушала Билтмора, особенным образом прищурив глаза, от чего лицо ее приобретало загадочность.

Когда они вернулись домой, Джон спросил:

— О чем это вы так мило беседовали с хозяином?

Реакция Скарлетт была неожиданной. Она вдруг вспыхнула вся, растерялась, натянуто улыбнулась и сказала:

— Да так, пустяки.

Когда приедет муж?

В Лондоне гастроли труппы прошли с огромным успехом. Бо только успевал принимать поздравления и восторженные похвалы. Англия, при всей ее консервативности, оказалась куда более терпимой, чем Америка. Скандалов не было, хотя и тут появлялись какие-то мрачные личности, писали на афишах спектакля угрозы, молча стояли у входа в театр с плакатами на груди.

Бо было скучно. Спектакль шел, актеры играли, зрители аплодировали. Родина Шекспира приняла «Отелло» благосклонно. Он бы, наверное, запил снова или бросил все и уехал куда глаза глядят, хоть в ту же Японию. Почему в Японию, Бо не смог бы пояснить никому, да и самому себе. Просто ему казалось, что эта закрытая от иностранцев на глухой запор, а поэтому загадочная страна — самое место для его скуки.

Но он не уезжал. Более того, он каждый вечер являлся на спектакль и сидел в театре до самого конца.

Бо все еще надеялся.

Уитни была с ним ровна и приветлива ровно настолько, чтобы посторонние ничего не заподозрили. Любая его попытка хоть как-то объясниться с ней мягко, но безоговорочно пресекалась на корню.

— Нет, Бо, это нечестно, — говорила Уитни. — Я не хочу ни о чем говорить без мужа.

Ночной скандал на улице, слава Богу, остался тайной для всех. Бо потом спрашивал себя — жалеет ли он о том, что сделал? О том ночном безумии и последовавшем тяжком похмелье. И каждый раз отвечал себе — нет. Он сделал то, что сделал. Он был бы другим человеком, если бы поступил иначе.

«Это какая-то глупость, — думал он. — Сколько раз в жизни я произносил слово «любовь» и никогда особенно не дорожил им. Где-то в глубине души я не верил в любовь. Это было для меня чем-то вроде сильного влечения. Да, если на нем замкнуться, оно даже может свести с ума. Но как же быстро «любовь» переходит в дружбу, стоит удовлетворить свое влечение. Может быть, и сейчас это нечто подобное? Тем желаннее цель, чем труднее ее достичь? Запретный плод сладок?.. Неужели я вляпался в такую банальность? Нет. Это, конечно, не любовь. Это обыкновенное влечение, но разогретое до высокой температуры. Стоило бы мне один раз переспать с Уитни, все быстро кончилось бы. Но вся беда в том, что это невозможно».

— Хорошо, — сказал Бо Уитни. — Пусть приезжает твой муж. Мне надо с тобой поговорить.

— Не думаю, что это возможно, — сказала Уитни.

— Я оплачу ему дорогу.

— Перестань, Бо, противно тебя слушать. Сол не мелочен, ты же знаешь.

— Да, прости, я сказал глупость. Но мне надо с тобой поговорить.

— Хорошо, я дам ему телеграмму, — сказала Уитни.

— Абсурд! — захохотал Бо. — Я буду ждать твоего мужа, чтобы поговорить с тобой.

Но гастроли в Англии закончились, а муж Уитни так и не приехал.

Труппа переезжала во Францию.

До начала спектаклей в Париже оставалось три дня. Бо объявил эти дни выходными. Актеры устали, надо было дать им передохнуть.

Но на следующий же день Бо пожалел о своей заботливости. От безделия он сходил с ума. От безделия и от мыслей об Уитни.

«Давай-ка, старик, сделаем вот что, — сказал он сам себе, — попробуем трезво взглянуть на предмет нашей страсти. Определить, что нам в нем нравится, а что оставляет желать лучшего. Подвергнем сомнению достоинства, и, может быть, это поможет нам избавиться от иллюзий. Согласен? Согласен».

Как истинный режиссер, Бо и с собой разговаривал в виде диалога.

«— Итак, приступим. Что в плюсе?

— В плюсе… Подожди, а что, собственно, в плюсе? Ну, стройная, ну, милое лицо, ну, большие глаза… Да, руки тонкие, длинные пальцы…

— Волосы…

— Ну, волосы, скажем, у всех женщин нормальные. Ладно, оставим волосы. Что еще?

— Погоди, а кроме внешнего? Характер там, я не знаю, таланты, а?

— Талант есть. Она талантлива здорово. А вот характер — не знаю… Понимаешь, я просто не знаю ее характера.

— Ты знаешь. У нее твердый характер.

— Пусть твердый, но тогда это в минус. Я терпеть не могу твердые характеры. Люблю слабых и мягкотелых. Они не бывают фанатиками.

— Да, но они не бывают и предателями.

— Верно, согласимся, что характер должен быть тверд в меру.

— У нее — в меру?

— Ты что?! Это просто скала! Нет-нет, характер в минус.

— Ну что, больше плюсов нет?

— Нет.

— Хорошо. Разберем те, что наскребли…

— С трудом наскребли, заметь.

— Значит, стройная.

— Пожалуй, этот плюс весьма сомнителен. Мало ли стройных женщин? Честно говоря, есть и постройнее.

— Ладно, этот плюс не в счет. Милое лицо…

— Лицо действительно милое. Но не более. Довольно-таки простенькое лицо, прямо скажем — не красавица. И даже, знаешь, эта ее манерка покусывать губу делает ее весьма непривлекательной. Знаешь, будем честны — этот плюс тоже не в счет.

— Отлично. Но глаза большие?

— Несоразмерно большие. Какие-то даже выпученные! Нет, про глаза это я сгоряча сказал.

— Ну, тогда что у нас осталось? Руки и пальцы. Тонкие, изящные пальцы…

— Как у пианистки или у карманного вора. Что мне эти руки?! Воровать ее не пошлешь! А на пианино она играет плохо. Тоже мне плюс — руки!

— Еще волосы…

— Не смеши меня! Когда женщине не за что делать комплимент, всегда говорят — какие у вас волосы! Я почти не встречал лысых женщин. Ты встречал?

— Да, волосы — не плюс. И, собственно, плюсов не осталось. Кроме таланта.

— Это профессиональное. У Чака талант не меньше, мне что, на нем жениться? Подумаешь, талант. Я сам талантлив до чертиков! А два талантливых человека в одной семье — это ад!

— Без сомнения. Ну вот. Надо только трезво взглянуть на предмет своей страсти, и он сразу же превращается в заурядного человека без особых достоинств.

— Все верно. Только…

— Что, остался какой-то неучтенный плюсик?

— Да, один остался.

— Какой?! Мы что-то не заметили?

— Так, один малюсенький.