Джулия Хиберлин – Ночь тебя найдет (страница 52)

Это правда звучит нелепо. И все же я наизусть помню рисунок Эмм. Колючее черное небо, рябая луна, девочка на первом плане, которая выбивается из общей картины.

Я наблюдаю, как меняется лицо Жуа. Она верит, что молчание ее матери отдает зловонием правды, верит в альбомы, где нет лица Лиззи, в исследования ДНК, которые не лгали про О. Джей Симпсона[43] и не лгут про Элис. А не верит она в то, что у меня с ее сестрой есть мистическая связь.

– Ты не понимаешь, о чем просишь, – говорит она наконец. – Его жестокость. То, с чем мне пришлось мириться. Из-за него я чувствую себя… нечистой. – В ее руке позвякивает брелок, украшенный радужным флагом. – Бога ради, я лесбиянка! Если бы он узнал, то уволил бы меня, не сходя с места.

– Держу пари, ему наплевать. Ты, как никто, знаешь, прежде всего он шоумен. Он не из тех, кто хоть во что-нибудь верит.

Жуа распахивает пассажирскую дверцу.

Пауза.

– Ладно, – говорит она.

– Что?

Она резко поворачивает голову:

– Я сказала, что согласна. Ты не можешь раскрывать в эфире имя моей сестры и то, что она дочь Буббы Ганза и Никки Соломон. Ее не впутывай.

Я с облегчением киваю:

– Разумеется.

Жуа – исследовательница, сестра, хамелеон – замыкает круг.

– Прежде чем ты уйдешь, – говорю я нерешительно, – я хотела спросить. Ты упомянула, что моя мать называла похитителя Гаутамой.

– Верно. Я все ссылки перерыла, но не нашла в этом ни капли смысла.

– А не мог это быть Гауптман? – Я произношу имя по буквам. – В последние дни из-за опухоли маму порой было трудно понять.

Жуа колеблется:

– Наверное, мог. А что?

Я отмахиваюсь:

– Да ерунда.

Жуа сверлит меня своим бульдожьим взглядом. Согласие между нами слишком хрупкое, чтобы я могла пойти на попятную.

– Имя Гауптман встречается в журнале звонков моей матери, – объясняю я. – Это псевдоним. Она придумывала прозвища для клиентов, чтобы защитить их тайны и имена. Мне кажется, ей вполне могло прийти в голову это прозвище для обозначения похитителя. Бруно Гауптман был осужден за похищение и убийство ребенка Чарльза Линдберга. Это преступление случилось в прошлом веке, поставив американского героя на колени задолго до того, как стало известно о его симпатиях Гитлеру. Ее всегда завораживали детали дела Линдберга. Огромное количество писем с требованием выкупа. Конструкция лестницы под окном детской. Вероятность того, что в лесу в четырех милях от дома Линдбергов был найден мертвым другой младенец. Маму увлекала идея, что ребенок Линдбергов жив, несмотря на то что Бруно Гауптмана казнили на электрическом стуле. Это была одна из сказок, которые мама рассказывала мне на ночь.

Теперь уже я болтаю без умолку. По лицу Жуа я вижу, что она смущена, но все еще ждет объяснения, которого я не хочу ей давать.

– Видишь ли, мне не кажется, что тот звонок моей матери был вызван чем-то сверхъестественным, – говорю я неохотно. – Не думаю, что это был сон или видение. По-моему, кто-то из клиентов просто поделился с ней тайной, а она не захотела уносить ее с собой в могилу.

Глава 38

Я храбро паркуюсь на подъездной дорожке и впервые за несколько дней пытаюсь справиться с несговорчивой парадной дверью. Вероятно, после суток без происшествий полиция прекратила надзор. Соседи спят. Тени во дворе разбил паралич.

В кровати разум и тело не способны ни уснуть, ни хотя бы замереть, как парализованные тени. Я не доверяю Лиззи никому, кроме себя. Я чувствую каждой клеточкой своего существа – экстрасенсорной или нет, – что, если полиция вмешается, похититель ускользнет. И тогда жди беды. Чувствую, что мне необходимо вмешаться. Я – третий лишний на хрустящей тропе из стекла. Как там говорила моя мама? Экстрасенсу необязательно всегда видеть путь, достаточно знать, куда поставить ногу.

Телефон вибрирует. Я смотрю на определитель номера. Как будто Шарп поставил жучок у меня в голове.

– Что надо? – грубо спрашиваю я.

– Ты серьезно? Спрашиваешь, что мне надо? Кто, черт подери, были те две девушки в особняке Соломонов? Я чуть не арестовал всех троих.

– Но не арестовал же, – парирую я. – До моего вмешательства это расследование топталось на месте. Твои детективные инстинкты должны подсказать тебе держаться в стороне.

В темноте у меня перехватывает дыхание.

– Каскадерши умирают ужасной смертью. – Его голос гремит, как у самого Господа.

– Пока, Шарп.

Я забываю про сон.

Листаю «Твиттер» Буббы Ганза.

Без надзора Жуа там полный бардак.

Мемы с бровями, мемы с Лиззи, с инопланетянами, со мной. Как и предсказывал Бубба Ганз, мой твит о том, что он окончил университет Южной Калифорнии, уже теряет популярность. Он продолжает меня троллить, но в основном из-за дела Лиззи. Я знаю, в рукаве у Буббы есть козырь, но надеюсь, что сумею его опередить.

Интересно, Жуа прямо сейчас разговаривает с ним по телефону, умоляя вернуть ее, или решила подождать до утра? Или все же передумает?

И могу ли я ей доверять?

Я возвращаюсь к делу. Какие доказательства она мне предоставила? У меня есть ее слова, что у Элис общая ДНК с Буббой Ганзом и Никки и что Жуа действительно разговаривала по телефону с моей мамой. А что, если Жуа и Элис что-то замышляют? Вместе с Буббой Ганзом? Я ведь так и не знаю настоящего имени Жуа.

Но фенечка! Ведь Элис действительно ее узнала. Уставившись в потолок, я перерисовываю схему, которую начертила за кухонным столом, только теперь делаю это в голове.

Первый шар. Лиззи, она же Элис из Мэна.

Второй. Никки, ее мать, отбывающая срок в тюрьме. Бубба Ганз, биологический отец Элис.

Маркус, многострадальный муж. Челнок, любовник Никки, живой или мертвый.

Моя мать, любительница вмешиваться, определенно мертвая, но все еще играющая свою партию.

Я отодвигаю Жуа в сторону, как одинокую Луну.

Вывожу имя Гауптман, парящее в воздухе, словно прядь темной энергии. Псевдоним ли это для того, кто уже есть в моих шарах? Или это новый персонаж, которого знала моя мать? Кто-то, кого все проглядели? Я тяну нити от одного шара к другому, пока они не превращаются в паутину обезумевших орбит.

Я разочарована. Если уравнение не работает, значит ошибка в первоначальном допущении. Я была почти на сто процентов уверена в его правильности; выходит, я ошибалась.

Я вылезаю из постели и следующий час тереблю страницы маминых книг, роюсь в ее ящиках, перебираю карточки, гадая, не пролистнула ли единственную зацепку, которая приведет меня к Гауптману?

Включаю автоответчик, поток усох до ручейка звонков от телепродавцов, обеспокоенных продлением гарантии на «бьюик», который мама продала три года назад, и вирусом для «мака» на ее компьютере с «виндоуз». Вчера я оставила сообщение о ее смерти, и, похоже, это сработало. Ее клиенты уходят.

Меня накрывает в 3:43 ночи, когда я обвожу пальцем звезды в созвездии Андромеды.

У меня появляется идея, возможно пустая.

Я встаю.

И снова задаюсь вопросом, что значит «слишком поздно»? Когда «слишком поздно» переходит в «слишком рано»?

Я разворачиваю джип, когда в кухонном окне, которое всегда освещено, появляется личико Эмм.

Рановато она вернулась от отца. Машина ее матери стоит на подъездной дорожке.

Эмм нашла самый чистый уголок в сердце моей матери. Я рада, что хоть кто-то его нашел. Мы с Бридж обитали в кратерах и тенях ее сердца.

Рука Эмм трепещет, словно крохотная птичка, когда я выезжаю в темноту улицы, а мамин пистолет лежит рядом со мной на сиденье.

Брандо Уилберт живет в наименее привилегированном и самом опасном жилом комплексе Форт-Уэрта, простейшей четырехэтажной коробке из грязно-белого кирпича, втиснутой между вздымающимися горами мусора. Днем это горькое американское высказывание о выброшенных людях и вещах. По ночам кино в жанре Апокалипсиса, напоминающее мне, как видит вселенную Джордж Лукас – открытый космос как нечто лязгающее, нечистое, разбитое. Лукасу хватило проницательности добавить в свои фильмы энтропию как научную меру беспорядка.

Я отдаюсь на волю энтропии, взбираясь по неосвещенным бетонным ступеням, усеянными косяками и разрисованными мочой. Никому нет дела до использованных гильз и крышек от пива «Шайнер» в углах. Тишина такая зловещая, что я слышу собственное дыхание.

Я воображаю напряженных матерей и отцов, их лица тают в чернильном сумраке за окнами, а пальцы играют со пусковыми крючками. Я достаю из сумочки свой пистолет, не надеясь, что здесь он меня защитит, и шагаю вдоль узкого балкона.

Гофрированная алюминиевая фольга на окнах лидирует почти в каждом блоке, мимо которых я прохожу, и только один оптимист украсил окно Сантой-светоуловителем. В центре фиолетового носа зияет идеальное пулевое отверстие. Физика говорит нам, что пуля была высокоскоростной, иначе Санта разлетелся бы на куски.

Направив пистолет в пол, я проскальзываю в такие глубокие тени, что считаю шаги между дверями. Останавливаюсь, провожу пальцами по цифрам. Через три двери стучусь.

Брандо не выглядит удивленным, увидев на пороге своей 212-й квартиры меня с пистолетом.