Джулия Галеф – Мышление разведчика. Почему одни люди видят все как есть и принимают правильные решения, а другие — заблуждаются (страница 34)
Исследования идентичности только начинаются, но я выявила два признака, благодаря которым убеждение превращается в идентичность: это ощущение, что на вас нападают, и чувство гордости.
Верования кристаллизуются и становятся частью идентичности, когда вам кажется, что против вас — весь мир; так из атомов углерода под сильным продолжительным давлением формируется алмаз. Подумайте о религиозных сектах или о субкультурах, которые часто высмеивают. Например, о выживальщиках, считающих, что имеет смысл тщательно готовиться к природным катастрофам или разрушению человеческого общества. Когда вас высмеивают, преследуют или иным образом стигматизируют за убеждения, вам еще больше хочется их отстаивать и вы ощущаете духовное родство с теми, кто разделяет с вами эти убеждения.
Может показаться, что по любому вопросу люди делятся на доминирующее большинство и осаждаемое меньшинство. Однако представители обеих сторон могут искренне считать, что именно их сторона подвергается нападениям. Именно так происходит в «войнах мамочек». Тем, кто кормит смесями, кажется, что они постоянно держат оборону: вынуждены оправдываться за свой выбор и подвергаются осуждению — тайному или явному — как плохие матери. (Им не просто так кажется. В одном опросе 2001 года обнаружилось, что две трети матерей, кормящих грудью, «чувствуют жалость» по отношению к детям-искусственникам[185].)
Сторонники кормления грудью тоже чувствуют себя жертвами агрессии, но по другой причине. Они жалуются, что общество как будто вступило в заговор с целью осложнить им жизнь: в большинстве компаний нет удобного места, где можно уединиться, чтобы сцедить молоко, а оголенная в общественном месте грудь вызывает сердитые взгляды и перешептывания. «Давайте смотреть фактам в глаза, — написала одна кормящая грудью мать, обращаясь к кормящим из бутылочки, — может быть, вы ощущаете себя виноватыми, когда слышите, что для ребенка нет ничего лучше материнской груди. Но до сих пор никого не выгоняли из ресторана за кормление младенца из бутылочки»[186].
Или возьмем атеистов и христиан. Атеисты в США чувствуют, что их преследуют, а они вынуждены защищаться. Многие атеисты сталкивались с обвинениями в безнравственности. Атеисты часто используют термин «каминг-аут»: они годами живут, скрывая от родных и близких свои стигматизированные взгляды, и вынуждены «признаваться» в них. Последний опрос агентства Гэллапа в 2019 году показал: 40 % американцев не станет голосовать за политика из собственной партии, в остальном подходящего на пост, если этот политик — атеист. (Для сравнения: доля избирателей, заявляющих, что не станут голосовать за кандидата-еврея и кандидата-католика, составила соответственно 7 % и 5 %[187].)
В отличие от атеистов, евангелические христиане с большей вероятностью живут в семьях и общинах единоверцев, поэтому не чувствуют себя жертвами преследования в такой же степени. Однако они все острее ощущают пропасть между собой и американским обществом, претерпевшим за последние 50 лет колоссальные юридические и культурные изменения — например, в отношении легализации абортов, однополых браков и темы секса в средствах массовой информации. «Война за культуру кончилась — и мы ее проиграли», — жаловался один христианский лидер в книге «Prepare: Living Your Faith in an Increasingly Hostile Culture» («Готовься: как жить в соответствии со своей верой в окружении все более враждебной культуры»)[188].
Убеждения становятся частью идентичности, если представляют какую-либо добродетель, которой вы гордитесь. Например, для многих женщин убеждение, что кормить грудью очень важно, символизирует связь с ребенком и готовность приносить жертвы ради материнства. Кормление грудью — «высшее проявление материнства, единства и любви», как выразилась одна из участниц форума сторонников кормления грудью[189]. И наоборот, для многих женщин, отвергающих призывы к всеобщему грудному кормлению, это символизирует отказ от сковывающих женщину цепей биологии — тех самых, которые гораздо жестче ограничивают новоиспеченную мать, чем новоиспеченного отца. «На более идеологизированном уровне мы отказываемся от соска, потому что грудное кормление замедляет прогресс феминизма», как выразилась одна журналистка в статье, посвященной совместному решению ее и ее партнерши не кормить грудью[190].
Или возьмем криптовалюты. Многих горячих сторонников криптовалюта привлекла отнюдь не только возможностью разбогатеть. Они видели в ней возможность изменить мир. Верить в будущее криптовалюты означало быть диссидентом — бороться за свободу человечества от тирании влиятельных централизованных учреждений. Как выразился один ранний энтузиаст биткойна, «вы помогаете пришествию совершенно новой финансовой эры! Вы лишаете большие банки незаработанной власти над массами, помогая создавать денежную единицу, которую контролирует каждый!».
Люди, считающие себя пессимистами, и те, кто считает себя оптимистом, равно гордятся своим видением мира. Оптимисты часто выражаются так, словно обладать положительными убеждениями — это добродетель. «Несмотря на то что очень легко выбрать цинизм, я выбираю верить в неотъемлемую доброту человечества», как выразился один оптимист[191]. В то же время пессимисты считают себя утонченными людьми, способными воспринимать всю сложность мира, в отличие от приторно-сладких оптимистов: «Для тех, кто работает в области инвестиций, бык{30} безответственен и легкомыслен, как чирлидерша, зато медведь{31} — проницательный ум, способный видеть дальше газетных заголовков», — заметил один инвестор[192].
Гордость и ощущение, что на тебя нападают, зачастую взаимно подпитывают друг друга. Например, сторонники полиамории, говоря о выбранном стиле жизни, могут показаться самодовольными или заносчивыми, пишет известный блогер-полиамор Эли Хейна Дадабой. Но такая реакция объяснима, ведь полиаморы постоянно сталкиваются с враждебностью окружающих. «Когда окружающий мир все время кричит, что вы глубоко заблуждаетесь, заявление о своем превосходстве может показаться законным и единственным способом противостоять таким сильным негативным посланиям», — заявляет Дадабой[193].
Страсти вокруг идентичности бушуют даже в дискуссиях по самым сухим научным вопросам и самым загадочным для непосвященных темам. Не верите? Позвольте познакомить вас с давним спором между частотниками и байесианцами — двумя фракциями статистиков, по-разному анализирующих данные. В корне их спора лежит разногласие по простому философскому вопросу.
Частотники определяют вероятность события объективно: насколько часто оно происходит в длинной серии экспериментов. Частотник скажет, что вероятность подброшенной монеты упасть орлом вверх — 1/2, потому что, если бы мы могли подбрасывать монету бесконечное число раз, она падала бы орлом вверх в половине случаев. Байесианизм же основан на теореме Байеса, названной в честь Томаса Байеса, английского математика и священника, который первым ее сформулировал. Байесианцы определяют вероятность события субъективно: насколько некто уверен, что это событие произойдет. Помните упражнения, которые мы выполняли в главе 6? Мы учились давать численную оценку своей уверенности в некоем утверждении, сравнивая его со ставками, вероятность выигрыша в которых нам известна, и спрашивая себя, согласны ли мы сделать такую ставку. Байесианец назовет эту величину вероятностью, а частотник — нет.
Возможно, вы думаете, что эти дискуссии ведутся исключительно в высоконаучных терминах и происходят в серьезных рецензируемых журналах. Однако в течение нескольких десятилетий проводилась ежегодная конференция байесианцев, участники которой пели песни, восхваляющие байесианство и осмеивающие частотников. Вот вам для примера один куплет (его положено петь на мотив «Боевого гимна республики»):
Конечно, эта песня шуточная. Но, как в любой хорошей и проницательной шутке, в ней есть доля правды. Почитав блоги статистиков, вы обнаружите, что частотники и байесианцы обвиняют друг друга в иррациональных предрассудках, обличая частотников-фундаменталистов, частотников-фанатиков, антибайесианские предубеждения, самодовольных байесианцев, озлобленных антибайесианцев, байесианцев-заводил и твердокаменных байесианцев. Один статистик даже отрекся от байесианизма и опубликовал у себя в блоге статью «Как уйти из байесианской секты и начать дышать свежим воздухом»[195].
Как и многие другие битвы за идентичность, войны за вероятность начались в 1980-х годах, когда байесианцы почувствовали, что на них нападают. Им приходилось быть осторожными и не слишком часто упоминать «плохое слово на букву б», чтобы не прослыть скандалистами. По крайней мере одного преподавателя — сторонника байесовских методов — «ушли» с кафедры за несогласие с генеральной линией. «Мы всегда были угнетаемым меньшинством, борющимся за признание»[196], — вспоминал Алан Гельфанд, один из первых сторонников байесианства. Но сейчас ситуация поменялась. За последние 15 лет байесианство обрело популярность, и частотники почувствовали, что их задвигают на задний план, — до такой степени, что одна частотница опубликовала у себя в блоге статью «Частотники в опале»[197].