Джулия Джонс – Измена (страница 4)

Мелли тогда проснулась сама не зная отчего. В ту ночь, что бывало редко, утих ветер и смягчился мороз. Мелли взглянула на Джека и сразу поняла, что его мучит кошмар. Щеки его ввалились, а жилы на шее напряглись. «Нет! — бормотал он, срывая с себя плащ и одеяло. — Нет!»

Мелли села, решив подойти и разбудить его. Но не успела она встать, по лесу прокатился душераздирающий вопль: «Не надо!»

Этот крик точно изменил самую сущность ночи и Вселенной. Все стало живее, ближе — и страшнее. От мучительной мольбы, заключенной в этом вопле, кровь застыла у Мелли в жилах — а Джек затих и погрузился в более спокойный сон. Ей же так и не удалось больше уснуть. Луна, точно повинуясь крику Джека, померкла, и настала тьма. Мелли лежала без сна среди неестественной ночной тишины, боясь, что, если она уснет, мир наутро станет другим.

Мелли содрогнулась при этом воспоминании и плотнее запахнулась в плащ. Джек сидел в своем углу, обдирая мокрую кору с поленьев. Курятник слишком мал, чтобы разводить огонь, и дыму некуда будет выйти, потому что ставни закрыты, — но Джек не любил сидеть сложа руки.

Мелли в десятый раз за день вытащила затычку из ставни — будто бы для того, чтобы посмотреть, что делается на дворе. Но буря надвигалась с востока, Мелли же смотрела на запад, стараясь различить что-то в слепящей белизне, где исчез второй хальк.

Тавалиск поднял прикрывавшую сыр салфетку и втянул в себя аромат. Превосходно. Профаны всегда первым делом осматривают сыр, ища голубые жилки, которые должны быть четкими и в то же время тонкими. Но Тавалиску было достаточно одного запаха. От голубого сыра не должно пахнуть приторно, как от молочницы, — нет, это король сыров, и пахнуть он должен как король. Предпочтительно покойный. Не все, к сожалению, способны оценить этот аромат начинающегося распада, идущий от грибницы, пронизавшей тело сыра.

Да, запах — это все. Резкий, дразнящий, беззастенчивый. Он должен врываться в ноздри, как кнут ложится на спину: сначала ему противятся, но потом, обвыкнув, начинают находить в нем своего рода удовольствие.

Тавалиск, священнодействуя, как хирург, отделил серебряным ножичком солидный ломоть сыра. Когда нож взрезал корку, запах стал еще пронзительнее — от него мутилось в голове. В такие минуты архиепископ был как никогда близок к религиозному экстазу.

В дверь постучали.

— Входи, Гамил! — Тавалиск научился распознавать своих секретарей по стуку. Нечего и говорить, что Гамил стучался противнее всех: робко и в то же время нетерпеливо.

— Добрый день, ваше преосвященство, — произнес секретарь — чуть менее смиренно, чем обычно.

— Какие новости на этот раз, Гамил? — спросил Тавалиск, даже не думая отвлекаться от сыра.

— Очень примечательные новости, ваше преосвященство. Без преувеличения.

— Гамил, твое дело — сообщать мне новости. А мое — судить, примечательны они или нет. — Тавалиск положил кусочек крошащегося сыра в рот, смакуя изысканный вкус плесени. — Ну же, Гамил, выкладывай. Не дуйся, как девица, которой нечего надеть на танцы.

— Помните рыцаря, ваше преосвященство?

— Которого? Их так много в древних сказаниях, — забавлялся Тавалиск.

— Вальдисского рыцаря, ваше преосвященство, Таула.

— Ах этого! Так бы сразу и говорил. Разумеется, помню. Пригожий молодец. Только вот кнута не любит, кажется. — Тавалиск отрезал немного сыра кошке.

— И ваше преосвященство помнит также, что мы следили за его путешествием на север?

— Я что, по-твоему, из ума уже выжил? Я ничего не забываю, — оскалил зубы архиепископ, — ничего. Запомни это хорошенько, Гамил.

— Примите мои извинения, ваше преосвященство.

— Принять приму, — смягчился Тавалиск, — но и дерзости твоей тоже не забуду. — Кошка, понюхав протянутый ей сыр, шмыгнула прочь. — Продолжай, Гамил.

— Рыцарь, как вы и подозревали, направлялся к Бевлину.

— Известно ли, к чему привела их встреча? — Тавалиск, присев, тыкал сыр забившейся под кушетку кошке.

— Известно, ваше преосвященство. Один из наших шпионов спешно прибыл в город, чтобы доложить об этом.

— Лично? Неслыханное дело. Почему он не прислал гонца? — Архиепископ ухитрился словить кошку за шею и насильно впихивал сыр ей в рот.

— Он считал эти новости настолько важными, ваше преосвященство, что не решился доверить их третьему лицу.

— А быть может, он надеялся, что его наградят?

— Если ваше преосвященство выслушает меня, — с тенью досады ответил Гамил, — то, возможно, сочтет, что этот человек и впрямь заслужил какую-то награду.

— Да ну? Что же он мог такого сообщить? Уж не поразило ли Тирена молнией? А может, Кесмонт восстал из мертвых? Или наш рыцарь оказался самим Борком во плоти?

— Нет, ваше преосвященство. Бевлин умер.

Тавалиск отпустил кошку, с трудом распрямил свое грузное тело и молча подошел к столу. Выбрав наилучшую из стоящих там крепких настоек, он налил себе бокал до краев, даже не подумав угостить Гамила, пропустил хороший глоток и лишь тогда заговорил:

— Насколько надежен сообщивший это человек?

— Он работает на нас уже десять лет, ваше преосвященство, — его преданность и опыт выше всяких похвал.

— Как умер Бевлин?

— Наш шпион в предутренние часы подобрался к самому дому и увидел в окно, что мудрец лежит мертвый на скамье, убитый ножом в сердце. Шпион затаился и стал выжидать. В комнату вошел наш рыцарь, увидел мертвеца — и, что называется, подвинулся.

— Подвинулся?

— Спятил, ваше преосвященство. Шпион говорит, что рыцарь взял мертвеца на руки и просидел так не меньше четырех часов, качая его, как младенца. Шпион уже собирался уйти, но пришел тот воришка, что странствует вместе с рыцарем. Мальчишка поднял Таула, усадил его на стул и прочее — но, когда юнец ненадолго вышел, рыцарь вскочил, сел на коня и ускакал на запад. На другой день мальчик, похоронив Бевлина и заперев дом, последовал за ним — а наш человек поспешил в Рорн.

— Кто же убил мудреца?

— Это-то и странно, ваше преосвященство. Шпион всю ночь наблюдал издали за домом — и после прибытия рыцаря с мальчиком никто не входил и не выходил.

— Самого убийства он не видел?

— Увы, ваше преосвященство, — даже шпионы должны когда-нибудь спать.

Архиепископ провел пальцем по краю бокала. Запах сыра, текущий по комнате к открытому окну, вдруг показался ему неприятным, и он накрыл салфеткой пронизанный голубыми жилками круг.

— Ты хочешь сказать, Гамил, что это сделал рыцарь?

— И да, и нет, ваше преосвященство.

— То есть?

— Может, его рука и направила нож, но действовал он не по своей воле. Его горе, когда он обнаружил тело, доказывает, что он был всего лишь безгласным орудием.

— Ларн, — тихо произнес Тавалиск, скорее для себя, чем для Гамила. — Не прошло и двух месяцев, как рыцарь побывал там. У старейшин этого острова свои далекоидущие планы, и они весьма ловко претворяют эти планы в жизнь. — Архиепископ сложил свои пухлые губы в подобие улыбки. — Вот Бевлин наконец и расплатился за свое вмешательство в их дела.

— Ларн очень злопамятен, ваше преосвященство.

— И тебя это качество, конечно же, восхищает. — Тавалиск снова опустился на стул. — И все-таки... мне кажется, эту запоздалую месть раскусить не так-то просто.

— Почему, ваше преосвященство?

— Ларн знает слишком много для своего же блага, и все благодаря своим проклятым оракулам — это просто нечестно. Мне думается, старый олух Бевлин замышлял нечто такое, что было им не по вкусу.

— Если так, ваше преосвященство, то рыцарь может знать кое-что о намерениях Бевлина.

Тавалиск медленно кивнул.

— Мы все еще следим за ним?

— Да, ваше преосвященство. Через день-другой я рассчитываю узнать, куда он направляется. Наиболее вероятным местом пока представляется Брен. Если он окажется там, наши шпионы уведомят нас о его действиях.

— Прекрасно, Гамил. Можешь идти. Мне надо о многом подумать. — Архиепископ налил себе еще и окликнул секретаря у самых дверей: — Задержись ненадолго, Гамил, — я хочу попросить тебя о небольшой услуге.

— Слушаю, ваше преосвященство.

— Закрой все окна и разведи мне огонь. Я продрог, несмотря на солнце. — Тавалиск посмотрел, как секретарь складывает дрова в очаге. — Нет-нет, Гамил. Так не пойдет. Сперва обдери кору. Я знаю, это займет много времени, но, если уж ты взялся за что-то, надо делать это как следует.

Баралис поднялся на взгорье одним из последних. На подъеме склон еще кое-как защищал от ветра, но здесь задувающий с севера ураган бушевал вовсю. Баралис рассеянно растер пальцы в перчатках, держащие поводья. Путешествие продолжало причинять ему неисчислимые страдания. Мороз тишком пробирался в суставы, лишая их драгоценной гибкости. За все деяния Баралиса первыми расплачивались его руки.

И все же эта позиция на вершине холма имела свои достоинства. Отсюда ему открывался вид на всю колонну, и он сразу же отыскал глазами Мейбора. Баралис ощутил во рту вкус желчи. Плеваться было не в его обычае, и он проглотил горечь, обжегши язык. Как он ненавидел этого человека!

Баралис обозрел лежащую впереди местность. Из-под снега торчали острые верхушки скал. Спуск был более предательским, чем подъем, — тропа круто вилась среди нагромождения камней, и всадники ехали по ней с большой осторожностью.

Время выбрано верно. Мейбор еще только на середине спуска. Если он свалится с лошади там, среди скал и обрывов, ему конец. Его толстая шея переломится, как деревяшка, ударившись о мерзлую землю.