Джулиан Мэй – Вторжение (страница 48)
Дон едва не задохнулся от хохота.
– Катитесь к чертовой матери! Вы вообще ничто!
Встречные машины подмигивали ему. Им овладела паника, но наконец он понял, что едет с невключенными фарами, и снова хохотнул. Затем поддал газу, свернул в лес и покатил на север параллельно реке.
Солнышко рыдала в объятиях Виктора на переднем сиденье черного пикапа.
– Он был сильно пьян. Наверняка с ним что-то случилось! Виктор, Виктор, как же нам его найти?
Он покрепче обхватил мать за плечи.
– Тише, Maman, дай подумать… Может быть, Дени с его поисковой метафункцией…
Она порывисто выпрямилась и воскликнула:
– Ну конечно! Быстрей звони! Может, он еще не выехал из Хановера!
Молодой человек поспешил к ресторану, расталкивая выходящих посетителей. Солнышко закрыла лицо руками, пытаясь вспомнить телепатические навыки, к которым не прибегала с тех пор, как старший сын был ребенком.
Томительно долго тянулись минуты. Наконец, сияя, вернулся Виктор.
– Застал! Он уже был у машины, но выронил по дороге ключи, вернулся и услышал, как телефон звонит.
– О Боже, благодарю тебя! И что… он поищет? Он скажет нам, где твой отец?
Виктор завел мотор.
– Дени тут же займется поисками, а потом позвонит нам домой. Он сказал, что могут возникнуть трудности, потому что папина аура затуманена винными парами. Но ты не бойся, мы его найдем, я тоже буду искать. Только отвезу тебя домой.
– Мне надо отпроситься у мистера Ловетта, а то он рассердится…
Виктор обезоруживающе улыбнулся.
– Не рассердится. Я все ему объяснил. Могут же быть у человека семейные обстоятельства. Не волнуйся, Maman. – Он достал из бардачка чистую тряпку и утер ей слезы, потом наклонился и теплыми губами дотронулся до ее щеки.
Солнышко немного повеселела, послушная воле высокого, сильного и властного юноши, как две капли похожего на Дона в молодости, перед которым двадцать три года назад так же не смогла устоять.
– Я понимаю, Виктор, – сказала она, – в последнее время тебе очень трудно и ты ожесточился… Но отцу надо помочь… хотя бы ради меня.
Виктор крепко стиснул руль, глядя прямо перед собой, и медленно вывел машину со стоянки.
– Предоставь все мне… И пристегни ремень.
Дона разбудила зверская жажда, полный мочевой пузырь и пронзительный гомон лесных птиц.
Набрякшие веки неохотно приоткрылись, впуская рассветный туман. Суставы ниже пояса онемели, а выше – разламывались от боли. Черепная коробка вот-вот взорвется, не в силах вместить распухшие мозги. Он выругался, обращаясь то ли к Богу, то ли к дьяволу, и спросил себя, куда его занесло на этот раз.
Обычная субботняя пьянка. Обычное воскресное похмелье. Но почему-то он не в своей машине, а в «эскорте» Солнышка. Какого черта?.. Ах да, его «ниссан» в ремонте, вот он и взял ее машину.
Окна плотно закрыты и запотели. Дон протер стекло, но оказалось, туман не только за ним, но и в глазах. Он с трудом различил гигантские силуэты с длинными щупальцами, словно бы на шарнирах. Маленький автомобиль почти уперся в бок какого-то механического чудища. А над крышей угрожающе нависали разверстые челюсти стального циклопа. Продрав наконец глаза, он прочел табличку.
ДРЕВЕСИНА РЕМКО, ЛТД., БЕРЛИН, Н. – Г.
Выплюнув еще одно ругательство, откинулся на сиденье. Монстр с жуткими челюстями – их новая валочно-пакетирующая машина, самодвижущийся лесоруб, способный одним ударом косить стволы двухфутового обхвата. Вокруг расставлено другое тяжелое оборудование: гидравлический погрузчик, рубильная машина, на которой он сам работал, сучкоруб, вторая валочная машина, едва различимая в густом тумане.
Выходит, он на своей собственной делянке, в верховьях реки.
Прошедшая ночь почти совсем стерлась в памяти. Последнее отчетливое воспоминание – городок Эррол, в тридцати милях к северу от Берлина, куда он ворвался после дикой гонки по проселочным дорогам. Преследуемый злобными голосами, он так и не решился вернуться за Солнышком. Вместо этого стал пробираться на запад, к Хановеру и Дартмуту вдоль границы Нью-Гемпшира с Вермонтом.
Тогда почему же он не на западе, а на севере, близ Эррола? Да еще зачем-то потащился на делянку!..
Дон открыл дверцу, вылез и едва удержался на ногах. Сторожка! Там есть вода, кофе, может быть, даже что-нибудь из провизии и полбутылки бренди в аптечке. Он справил нужду прямо на борт рубильной машины, которой Виктор так гордится. Пусть знает, сукин сын!
Он возился с замком сторожки и вдруг услышал шум мотора.
Затем его ослепил вынырнувший из тумана свет. Он в ужасе застыл, глядя на приближающегося черного мастодонта. «Шевроле» Виктора!
В уме отца зазвенел властный голос сына:
Свет фар и принудительная сила держали его, точно загипнотизированную букашку. Машина остановилась ярдах в двадцати, Виктор вышел.
Дон.
Виктор.
Дон.
Виктор.
Дон.
Виктор.
Дон.
Виктор.
Дон.
Виктор.
Дои.
Виктор.
Дон.
Виктор.
Слепящие фары погасли, и теперь только темный силуэт маячил в тумане. Дон скрючился у сторожки, протирая глаза. Увидел, как Виктор сел в машину и отъехал. В уме опять зазвучал страшный голос.
Огромный дизельный мотор новой валочно-пакетирующей машины, чихая, завелся. Пила, укрепленная на длинной шарнирной стреле с грозным шипением взмыла на высоту его груди. И монстр на гусеничном ходу стал надвигаться на него. В кабине пусто. Прежде чем Дон успел крикнуть и отбежать, он увидел, как сами собой работают рычаги управления, и услышал беззвучный смех.
9
ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Воскресенье обещало быть кошмарным – два официальных банкета и благотворительный прием с танцами. Я поднялся в половине седьмого утра и пошел к мессе в маленькую деревенскую церковь Бреттон-Вудз, украшенную цветными витражами. Полусонных прихожан набралось немного – служители отеля да горстка туристов. За несколько минут до начала службы я уселся на скамью в темном углу. И потому никто не заметил, как я умирал вместе с братом.
Случилось это во время проповеди. Я рассеянно слушал голос священника и вдруг ощутил какой-то душевный неуют, пробивающийся сквозь дремоту. Тревожное предчувствие было явным проявлением экстрасенсорики, но подробности происшедшего не оформились у меня в мозгу до тех пор, пока я не лишился слуха. Я видел, как шевелятся губы отца Инграма, но уже не слышал ни его голоса, ни составляющего фон ерзания, покашливания, шелеста страниц молитвенников. На смену им пришла гулкая, торжественная тишина. Я мгновенно проснулся.
Потом в голове прозвучал металлический скрежет, смешанный с пронзительным визгом, – словно литавры бьют не в лад или душераздирающий вопль рвется из сотни глоток. От этого громоподобного крещендо, казалось, земля вот-вот разверзнется под ногами. Я окаменел и очень удивился – как священник ничего не слышит, отчего другие молящиеся не вскакивают с мест в жуткой панике, почему до сих пор не обрушилась крыша церкви?
С мыслью о землетрясении пришлось расстаться, поскольку к глухоте добавилась слепота, Одновременно брус раскаленного докрасна металла ударил мне в грудь, так что сердце и дыхание разом остановились. «Инфаркт! – мелькнула мысль. – Но не могу же я умереть в сорок четыре года, ведь Фамильный Призрак напророчил мне долгую жизнь!»
Грохот и боль прекратились так же резко, как возникли. Меня все глубже затягивала вязкая трясина, состоявшая непонятно из чего – то ли из воды, то ли из воздуха. Затем я осознал, что кромешную тьму, обступившую меня, пронизывают образы, появляясь и исчезая с невероятной скоростью, как кинопленка, мелькавшая в убыстренном темпе сразу на нескольких экранах. Картины раннего детства в окружении тети Лорен и двоюродных сестер и братьев, школьные годы, Дон и я задуваем свечи на именинном пироге, дядюшка Луи сечет нас обоих за какую-то провинность, рождественские песнопения на снегу, рыбалка у реки, выпускной бал в средней школе. И наконец я догадался: это воспоминания, проигрыш прошедшей жизни.