Джулиан Барнс – Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера (страница 6)
Как начинающий, причем запоздалый романист, я мучился от неуверенности в себе. Когда увидел свет «Метроленд», мне было уже тридцать четыре года – корпел я над ним лет семь или восемь. Потом, давая почитать рукопись знакомым и встречая неоднозначную реакцию, я вновь и вновь надолго убирал этот текст с глаз долой, переживал за него, одобрял его и обливал презрением. Некоторые начинающие прозаики ведут себя так, словно мир только и ждет от них вестей, и время от времени такое случается: мир действительно жаждет знакомства с этой новой историей, с этим новым голосом, с такой вот новой манерой изложения. У меня подобного самомнения не было. Вдобавок тогда я уже лет двадцать как читал серьезную литературу и поневоле задумывался: под силу ли мне добавить хоть что-нибудь в мировую копилку мудрости, человеческих прозрений и стилевых богатств? И о том, что мною сделан пусть ничтожный, но необходимый первый шаг, что теперь мне предстоит учиться и крепнуть вместе с этим романом и обретать уверенность, дабы в конце концов «стать писателем», я тоже не думал. Никаких идей для следующих книг у меня не было; похоже, я хотел «стать писателем» лишь в смысле «единожды напечататься».
Делая и переделывая «Метроленд», я показывал рукопись только двум близким друзьям. Возможно, ошибка моя коренилась в том, что оба были поэтами. Один из них всячески уклонялся от прямых ответов, а потом сказал нашим общим друзьям – лучше бы ему от этой публикации отказаться, чтобы, мол, «потом не пожалеть». Второй настоятельно рекомендовал мне перечитать «Большие надежды» Диккенса и «добавить сцену мастурбации». Мне не хватило духу признаться, что перечитать «Большие надежды» у меня вряд ли получится, поскольку я вообще их не читал; да и сцену мастурбации добавлять не захотел. Значит, мне, по крайней мере, было присуще хотя бы некое упрямство – необходимая часть писательского ремесла.
Теоретически литагент у меня имелся; но единственный договор, который до той поры устроила мне эта женщина, был на подготовку нового издания автобиографии Холмана Ханта «Прерафаэлитизм и Братство прерафаэлитов»; моим соредактором должен был выступить тот самый поэт-мастурбатор, но проект увял на корню. Теоретически был у меня также издатель, но и это не вдохновляло на подвиги. Пятью годами ранее я поучаствовал в конкурсе рассказов о привидениях, организованном газетой «Таймс»; рассказы-победители, коих набралось с дюжину, были включены в некую антологию, причем согласно договору от авторов требовалось «следующее произведение в крупной форме» предоставить для рассмотрения «Джонатану Кейпу» (что смахивало скорее на шантаж, нежели на повод хвастаться: мол, у меня есть постоянный издатель). По воле случая среди авторов той же антологии оказалась скромная дебютантка Пенелопа Фицджеральд. Но я не знал – да и никто другой не смог бы догадаться по ее рассказу, – что ей суждено было стать лучшей британской романисткой своего поколения.
Я «завершил» (элегантный термин, означающий «забросил от усталости») свой роман и отправил его в «Джонатан Кейп». Позже я узнал, что оба издательских рецензента, получивших на отзыв мою рукопись, ее забраковали. Однако (тут мне выпала удача) Лиз Кэлдер, в ту пору работавшая редактором в «Голланце», но уже оформлявшая переход в «Кейп», запросила для ознакомления мою рукопись и отменила вердикты рецензентов. Она попросила меня основательно переработать третью часть романа. Я это сделал, хотя от усталости уже махнул рукой на весь проект. Она сказала мне, что вполне удовлетворена обновленной третьей частью, но продолжила: не пересмотреть ли теперь и вторую? И опять во мне взыграло упрямство. Я заявил, что вторая часть устраивает меня как есть, хотя на самом-то деле просто не мог заставить себя вернуться к роману снова. (Одна из тех вещей, которые писатель осознает лишь с опытом: как долго книга будет жить у тебя в голове и в силу этого оставаться податливой.) Ну да в любом случае контракт я подписал и получил 750 фунтов аванса.
В возрасте за двадцать я уже написал целую книгу, только не художественную: литературный путеводитель по Оксфорду. Продал ее небольшому издательству, которое затем в течение трех лет раз в полгода анонсировало предстоящую публикацию. По окончании этого срока я сочинил письмо от Департамента Пустых Угроз: либо печатайте, либо возвращайте рукопись. И рукопись вернулась чуть ли не раньше, чем я отправил свою угрозу. А что, если «Метроленд» отвергла бы еще и Лиз Кэлдер (ну, прежде всего, между нами не завязалась бы прочная дружба), а следом за ней и другие издатели? Мужику за тридцать, написано две книги – и каждая объявлена непригодной к печати? Параллельно с литературой я занимался журналистикой и, по всей вероятности, сделал бы для себя вывод, что крупные формы и твердые обложки – это не мое. Литературный успех в большинстве случаев зиждется на трех китах: талант, трудолюбие… и удача. Моя пришла в самый нужный момент (хотя, наверное, это и есть определение удачи: случай, который подворачивается в самый нужный момент).
Так вот: когда впереди замаячила публикация книги, я стал готовиться к провалу. Кому, как не мне, были известны слабые стороны моего романа (так всегда бывает). И в целях самозащиты я решил заблаговременно написать чудовищно уничижительную рецензию на «Метроленд». За подписью Мэкки-Нож она «появилась» в «Ежедневном Слюнтяе». Рецензия начиналась так:
Жил да был имбецил, именуемый чувствительным юношей. Порой его награждали прописными буквами, и тогда он звался Чувствительным Юношей. Он процветал в тени – а иногда и за поясом – Оскара Уайльда. Пробавлялся романами, но не потому, что имел нечто за душой, а потому, что хотел быть романистом. Быть романистом, считал он, – это круто.
Далее Мэкки-Нож взялся за книгу как таковую: оригинальности – ноль, никакого внимания к модернизму, общая блеклость. Свысока констатировалось, что у Барнса «есть отдельные начатки элегантности» и «временами проскальзывает живенькая фраза», но при этом отмечалось, что «французские вкрапления не способны замаскировать скудость авторской фантазии, а скромный объем произведения, увы, не служит гарантией против скуки».
А в заключение говорилось:
В прежние времена такой Чувствительный Юноша, закончив очередной роман, возвращался в небытие, переключаясь на рецензирование и рейнвейн с сельтерской; в зрелые годы ему предстояло писать разве что письма в газеты, а с наступлением старости – протирать штаны в своем клубе, опускаясь до неисправимого лицемерия, которое прежде он умудрялся скрывать. Нам остается лишь пожелать мистеру Барнсу доброго пути в неизбежное.
Мой «план» сводился к следующему: если хоть один рецензент высветит все те же недочеты, что и Мэкки-Нож, я поставлю крест на литературной карьере. Но мне, видимо, опять улыбнулась удача: в далеком 1980 году еще существовала великодушная традиция – не особо зверствовать при оценке дебютных романов (и самих писателей-дебютантов). Благодаря этому «Метроленд» избежал слишком разгромных отзывов и даже был переиздан в мягкой обложке. Его публикация, ко всему, нащупала во мне определенный литературно-психологический триггер: к моему удивлению, идеи новых романов стали посещать меня одна за другой. Появилась надежда, что я все же не останусь автором одной книги. При всей своей уязвимости и настороженности по отношению к критике, я все же продолжил традицию саморецензирования с выходом второго романа, «До ее встречи со мной» («Мистер Барнс впадает либо в чувствительность, либо в вульгарность и чересчур зациклен на звуках кишечника, но, похоже, до сих пор не оценил того факта, что самая важная часть жизни происходит в промежутке между „экстазами“ и „газами“»). После этого я перестал терзать себя мазохизмом.
«Метроленд» я ни разу не перечитывал, но книгу эту люблю. Во-первых, потому, что она состоялась и существует по сей день; она дала мне старт и уверенность. Во-вторых, потому, что с ней я выполнил, как мне думается, свой замысел – продвинул традиционный роман взросления на шаг дальше: в финале молодой герой не окидывает бальзаковским взглядом большой город, где, видимо, попытает счастья, а возможно, и обретет его, но продолжает заниматься тем, чем прежде, вплоть до некоего поражения (хотя и неоднозначного). И в-третьих, «Метроленд» кое-чему научил меня в плане читательской публики. В 1981 году мы с женой путешествовали по Китаю; в нашей туристической группе была одна женщина из Германии, уроженка маленькой деревушки в Шварцвальде. Она прочла «Метроленд» (разумеется, в оригинале) и сказала мне, что ее взросление происходило «точно так же». Меня захлестнуло удивление, смешанное с восторгом. Как читатель я знал, что мало-мальски правдивая книга преодолеет и годы, и расстояния, и языковые барьеры, чтобы найти своего читателя. Но тогда этот процесс развернулся передо мной в противоположном направлении.
Часть первая
Метроленд
(1963)
A noir, E blanc, I rouge, U vert, О bleu[4].
Нигде не написано, что в Национальную галерею нельзя приходить с биноклем.
Конкретно в ту среду, летом шестьдесят третьего, Тони ходил с блокнотом, а я – с биноклем. Пока что у нас получалось вполне продуктивное посещение. Там была молоденькая монашка в мужских очках, которая с умиленной улыбкой рассматривала «Чету Арнольфини» Ван Эйка, а потом вдруг нахмурилась и неодобрительно хмыкнула. Там была девчонка в замызганной куртке с капюшоном, которая буквально остолбенела перед алтарным образом Карло Кривелли и уже ничего вокруг не замечала, так что мы с Тони просто стояли с двух сторон и подмечали детали: слегка приоткрытые губы и легкое натяжение кожи на скулах («Заметил что-нибудь на виске со своей стороны?» – «Ничего». Так что Тони записал в блокноте: