Джули Мёрфи – Пышечка (страница 56)
– А-а. – Она делает большой глоток пива. – Туалетный Мальчик. Теперь вспомнила. Он ходит со мной на дополнительные. Чувак тянет на восьмерку. Твердую восьмерку. Мне вообще не нравятся парни, но на него хоть смотреть приятно.
Я пытаюсь разглядеть ее в темноте. Ханна что, сейчас совершила передо мной каминг-аут? Я не знаю, что ответить и как отреагировать, но одно знаю точно: мне вообще-то по барабану, мальчики ей нравятся или девочки, – а потому решаю ничего об этом не говорить.
– Да, он слишком аппетитный, – замечаю я.
А про себя думаю: «Десять из десяти. Определенно десять».
– Друзья, м? Когда я видела вас двоих, вы мне друзьями не показались. – По ее голосу я понимаю, что она улыбается. – Друзья в женском туалете…
Я пожимаю плечами. Глупо, конечно, ведь она меня не видит.
– Друзья, которые иногда целуются.
Она присвистывает.
У меня горят щеки и грудь. Надеюсь, это все пиво.
Ханна открывает вторую банку.
– Как же так получилось?
– Не знаю, раньше это случалось время от времени, но сейчас переросло в нечто большее, и он хочет как-то обозначить наши отношения. И это тупо, потому что я, конечно, тоже очень хочу, но…
– Но парни вроде Бо не встречаются с девчонками вроде нас. – Она произносит это таким тоном, что меня не задевают ее слова. Они не звучат грубо. Она констатирует факт.
Я киваю.
– Именно. Я не знаю, почему нравлюсь ему, но нравлюсь, в этом сомнений нет. Просто, мне кажется, никто больше не поймет, что он во мне нашел.
– М-да уж, положение дурацкое, – вздыхает Ханна. – Люди – такое дерьмо. Взять хоть Патрика Томаса. Вот уж ему будет раздолье, если ты начнешь встречаться с кем-нибудь вроде Бо.
Приятно разговаривать с тем, кто тебя понимает. Пускай Ханна и не знает, каково это – всерьез размышлять, поместишься ты в кресло с подлокотниками или нет, и каково это, когда под тобой скрипит пол и все оборачиваются, опасаясь, что ты вот-вот обрушишь здание… Пускай она никогда не входила в торговый центр, заранее понимая, что девяносто процентов одежды на нее не налезет; пускай для нее не была запретной сама мысль о посещении ресторана со шведским столом (ведь толстушка у шведского стола – ходячий анекдот)… Но зато она не гладит меня по головке, не советует «следовать своему сердцу», и от этого становится легче.
– Хотела бы я, чтобы существовала какая-нибудь параллельная плоскость, в которой Бо был бы моим парнем… – Я впервые называю его вслух этим словом, и по телу у меня бегут мурашки. – И чтобы здесь никто об этом не знал.
– Но ведь тогда весь смысл слов «парень» и «девушка» теряется, нет? Они как раз и нужны для того, чтобы окружающим было легче понять, что к чему. – Она прихлебывает пиво. – И это грустно, правда? Все должны расхаживать, обвешавшись ярлыками, чтобы остальным проще жилось. Видимо, жить не так страшно, когда все разложено по полочкам.
Мы молча потягиваем пиво.
Слова Ханны кажутся разумными, но все равно что-то в них не так. Да, ярлыки все упрощают, но мне нравятся надежность и ясность, которую они дают. Это касается и нас с Бо. Именно поэтому я тяну с ответом. Я не в силах сказать ему «нет».
– Ханна, я хочу задать тебе вопрос. Грубый, но я спрашиваю не потому, что хочу тебя задеть. – Да уж, от объяснений лучше не становится.
– Давай, жги.
– Почему ты не носишь брекеты?
– А с какой стати я должна? – немедленно выпаливает она. Но потом ее голос смягчается. – Это дорого. Мама у меня – парикмахер, а папа – механик, да и страховка у нас не супер.
– Да, ты права, – отвечаю я. – С какой стати.
Она откашливается.
– Знаешь, я ведь не нарочно веду себя как сука.
– Все нормально.
Она смеется.
– Да я не извиняюсь. Просто мне сложно не быть все время грубой. У меня, в отличие от тебя, нет друзей. Никто даже не хочет идти рядом со мной по коридору.
– Не глупи, – говорю я, – друзья у тебя есть.
Но закрой я глаза – и сразу увижу одинокую Ханну в школе, с ног до головы облаченную в черное; увижу, как она плотно сжимает губы в надежде, что народ забудет о ее зубах.
– Я хотела подорвать конкурс изнутри. Я только потому и зарегистрировалась. Хотела, чтобы меня запомнили не как девушку с торчащими зубами, а как ту, кто испортила конкурс. – С секунду она молчит. – Но потом узнала мама. Она увидела пакет, который нам подарили при регистрации, и ужасно мной загордилась. Так что теперь…
– …Теперь ты не можешь соскочить.
Все наконец прояснилось. Если бы со мной обращались хоть вполовину так же плохо, как с Ханной, я бы тоже мечтала саботировать конкурс.
– Пойду-ка я спать. Давай свои жестянки, я выкину их дома.
Я допиваю пиво и, когда Ханна протягивает руку, передаю ей две пустые банки. Она встает, и я чувствую, как двигается диван. Я не вижу, где она стоит и смотрит ли на меня, но все равно говорю:
– Не хочу, конечно, сыпать банальностями, но я твоя подруга. И говорю это не потому, что у тебя нет друзей. Просто ты мне нравишься. И мне нравится с тобой общаться.
В комнате повисает такая тишина, словно Ханна уже ушла. А потом она шепотом произносит:
– Ладно.
Я скучаю по Эллен и никогда не перестану по ней скучать. Но какое же облегчение – знать, что у меня появилась подруга, с которой можно поговорить о чем-то, кроме дурацкого конкурса красоты. Даже если откровенничать мы можем только в темноте.
•
Вернувшись домой утром, я обнаруживаю маму на втором этаже, в комнате Люси. Мы обе теперь редко сюда заходим с тех пор, как мама начала переделывать ее в мастерскую. Мама по уши занята конкурсом, а я слишком погружена в себя, поэтому комната Люси, можно сказать, тихо ждала своего часа. Может быть, думаю я, мама тоже иногда сюда заглядывает – просто повидаться с Люси, побыть с ней рядом.
Однако сегодня она напялила свой нелепый спортивный костюм
Когда мама в дурном настроении, она берется за уборку и сейчас убирает комнату Люси, а это портит настроение мне. Минус на минус плюса не дает. Мы до сих пор не остыли после ссоры с платьем и стараемся друг друга не провоцировать. По правде сказать, если она его не одобрит, мне крышка. Других вариантов у меня не будет. Толстушка не может просто зайти в секонд-хенд и – ТА-ДАМ! – найти себе приличное платье по размеру.
Что меня, собственно, и выбешивает во всей этой истории. Мама руководит конкурсом, а остальные лишь выполняют ее приказы. Она может запросто сказать «да». Казалось бы, она должна пускать фейерверки, ведь ее дочь, которая не способна подобрать для своей задницы даже джинсов, нашла платье, которое не уродует ее, не висит на ней мешком и застегивается. ЗАСТЕГИВАЕТСЯ!
И вот теперь – комната. Мама копается в вещах, переворачивая вверх дном пожитки Люси, и от каждого ее движения, даже самого незначительного, меня пронизывает такая боль, будто я случайно положила руку на раскаленную конфорку.
– Какого черта ты здесь делаешь? – Я говорю слишком громко, слишком резко.
Мама бросает на меня взгляд.
– Не слышала, как ты вошла. – Потом отворачивается. – Это барахло не может лежать здесь вечно. Знаешь, надеюсь, когда я умру, ты не бросишь мои вещи вот так пылиться на долгие месяцы.
– Это вещи Люси, мам. Они принадлежат ей.
– Детка, принадлежали. Они
Я трясу головой. По щекам у меня катятся слезы. Прошел уже год. Целый год.
– Перестань, – говорю я. – Пожалуйста, перестань.
Теперь она оборачивается ко мне, и на лице у нее читается паника. Кажется, я навсегда запомню то, что она сейчас скажет или сделает. Я никогда не плачу на мамином плече: мы словно танцуем рядом, но никогда не пересекаемся.
Мама делает несколько шагов мне навстречу, и ее тапочки шлепают по полу.
Я подаюсь вперед: кажется, она вот-вот меня обнимет. Не просто обовьет руками за талию, заметив вскользь, что пальцы почти сомкнулись, а по-настоящему обнимет. Так, что я утону, забудусь в ее руках.
– В выходные отвезу все это в приют для бездомных. Если тебе что-то отсюда нужно, самое время порыться и забрать. – Она легонько похлопывает меня по плечу. – Пойду соображу что-нибудь к обеду, пока ты не уехала на работу.
Дверь за ней закрывается, и я падаю на кровать Люси. Воспоминания последних недель накрывают меня с головой.
У меня нет платья. У меня есть не-совсем-парень, и я не могу даже представить, что мы вместе появимся на людях, потому что при одной мысли об этом меня переполняет отвращение к самой себе. Есть Митч, с которым я веду себя просто по-свински. Мама. Эллен. И нет Люси.
Мне нужна Люси. Она должна быть рядом, должна посоветовать, что делать. Подсказать решение, которое мне самой бы и в голову не пришло.
Я думаю о том, что могу изменить.
Платье.
Я могу питаться до конкурса одним салатом, и тогда, возможно, платье сядет так, как хочется маме. Но что дальше? Диеты – это порочный круг; когда я была младше, я уже успела с ними познакомиться. Я похудею, чтобы влезть в платье, но что потом? Как только я начну есть все остальное, а не только салат – вес вернется обратно, да еще и с процентами.