Джули Мёрфи – Пышечка (страница 43)
В лунном свете он выглядит непривычно. Почти загадочно. И даже привлекательно. Я тихо смеюсь.
– Ладно, но только один, – говорю я. – Выбирай с умом.
Он выбирает огромный белый дом с длинной подъездной дорожкой, который стоит в тупике. Затем звонит в дверь, и через несколько минут нам открывает замученная женщина в спортивном костюме и ведьминской шляпе.
– Ах ты черт! – восклицает она так быстро, что Митч даже не успевает произнести свое коронное «Сладость или гадость». – Прямо перед вами все закончилось!
– Индиана Джонс! – позади нее подпрыгивает мальчик в пиратском костюме. Костюм у него явно самодельный, но собран очень тщательно и продуман до мелочей. – Как круто!
Митч расплывается в улыбке.
– Все в порядке, – говорю я даме. – Мы просто дурачимся. Нам самим пора домой.
Она желает нам доброй ночи.
Когда мы проходим полдорожки, из-за спины вдруг раздается детский крик:
– Эй! Э-ге-гей! Подождите!
За нами гонится юный пират, и в руках у него болтается пластиковая тыква. Он резко тормозит и протягивает нам по конфете.
– Мне понравился твой костюм, – говорит он Митчу.
– Спасибо, дружище! Твой пиратский наряд тоже классный! – Митч с ним не сюсюкается, потому что для Митча он не какой-нибудь малыш. Для Митча каждый – личность.
Парнишка бежит обратно к дому, где в дверях его ждет мама.
Мы садимся на бордюр, сложив конфеты в ногах. Сегодня ночью я в первый раз ощущаю, что осень в самом деле близко. Каждое дуновение ветерка пробирает меня до моих южных костей.
– Говорил же, Хэллоуин – это офигенно! – восклицает Митч.
Я ложусь на полоску изумрудного газона богатых людей (обычная техасская трава ломкая и коричневая), которая растет между дорогой и тротуаром.
– Было неплохо.
– Когда тот мальчик на меня посмотрел, он увидел Индиану Джонса. Не какого-то там парня, завалившего вчерашний матч. Не чувака, играющего целый день в видеоигры. Для него я был кем-то другим.
Митч ложится рядом со мной.
– А тебе не кажется, что ты как будто прячешься от себя? – Я поворачиваюсь к нему, и трава щекочет мне щеку. – Я понимаю, каково это, когда не хочется быть собой. Но притворяться кем-то другим еще тоскливее, разве нет?
– Не знаю. Мне кажется, нужно притворяться тем, кем ты хотел бы стать, до тех пор пока не поймешь, что стал им. Иногда делать вид, что ты все сможешь, – это уже половина успеха. – Он перекатывается на бок и приподнимается на локте. – Вот, например, когда я впервые с тобой заговорил, я ужасно тебя боялся. Если честно, я до сих пор тебя побаиваюсь. Но чем больше я изображаю невозмутимость, тем меньше во мне страха. – Он замолкает, а потом прибавляет: – Страха перед тобой.
Я его хорошо понимаю, потому что всю жизнь кем-нибудь притворялась. Не помню, когда именно я решила, какой девушкой хочу быть, но это случилось достаточно давно. С тех пор я сверяю с ней (кем бы она ни была) каждый свой шаг. Впрочем, играю я все хуже и уже не уверена, что мне нравится личность, которая прячется под маской. Вот бы было волшебное заклинание, которое помогло бы мне построить мост через пропасть между той, кто я есть, и той, кем хотела бы стать. Потому что этот способ – играть роль, пока роль не станет мной, – для меня не работает.
– Что? – спрашивает Митч.
Я качаю головой и улыбаюсь, прикрыв рот рукой.
– Ты меня боишься?
Мне не по себе от его слов и в то же время приятно, когда не ты робеешь и теряешь дар речи.
Митч отводит мою руку от лица. Ладони у него потные, и я неожиданно осознаю, что он так близко, что я вижу поры у него на носу.
– Мне кажется, все хорошее всегда немного пугает, – говорит он.
Его губы касаются моих. Я не двигаюсь, и он обнимает меня за талию. Мы целуемся без языка, просто приоткрыв губы. В его дрожащих прикосновениях я ощущаю смесь ужаса и восторга.
Но мне самой не страшно. Ничуточки. И тогда я понимаю, что все это не то. Я точно знаю, что должна ощущать.
Сорок три
На следующий день у нас дома точно взрывается атомная бомба. Все начинается с того, что, вернувшись из церкви, мама решает примерить свое конкурсное платье.
– Пышечка? – кричит она из спальни. – Детка, у меня заела молния!
Я плетусь вверх по лестнице. Каждый год с тех пор, как мама победила в конкурсе, ей удавалось влезть в свое старое платье. Даже год, когда родилась я, не стал исключением. Судя по рассказам Люси, тогда наш дом походил на спортзал и мама была близка к провалу, но все-таки справилась.
Я видела это платье (лиф цвета морской волны, расшитый пайетками, и шифоновая юбка) столько раз, что оно уже не кажется мне красивым.
Поскольку дом у нас очень старый, на втором этаже нет большой спальни – только две комнаты с общим туалетом. Мысль о том, что комнаты мамы и Люси – это те самые комнаты, в которых они выросли, кажется мне странной. Представляю, как, будучи подростками, они в разгаре ссоры хлопали дверью друг у друга перед носом или незаметно от родителей пробирались в соседнюю комнату. Я слышала кучу историй из их жизни до моего рождения, но иногда мне становится ужасно интересно, о чем они умалчивали, и пробелы я заполняю собственным воображением.
Пройдя по коридору, я берусь за круглую стеклянную ручку и открываю дверь маминой спальни…
Уже с порога я вижу, что проблема не в молнии. Платье на спине не сходится на добрых два-три сантиметра.
Мама жестом просит меня подойти поближе; на лбу у нее выступила испарина. Пару минут я изображаю борьбу с молнией, после чего говорю:
– Эм, мам? По-моему, дело не в молнии.
Она резко оборачивается и через плечо глядит на свое отражение в зеркале.
– Черт подери! – вырывается у нее.
Н-да, по-моему мама только дважды в жизни произносила слово «черт», и то прошлый раз я даже не помню.
– Расстегни его.
Молния со вздохом облегчения расстегивается.
Мама садится на край кровати, прижимая платье к груди.
– Ладно, придется мне, видимо, сесть на диету. Еще добавлю велотренажер и пилатес. – Она произносит «пилатес» как
– Но завтра я работаю, – говорю я. – И мне нужна машина.
Мама смотрит на меня, высоко подняв брови и недоумевая, почему я не понимаю всей серьезности ее положения.
– Ну, милая, придется нам как-то выкручиваться. По утрам тебе нужно в школу, так что машина твоя, а я буду брать ее по вечерам. У большинства твоих ровесниц машин вообще нет. Приходится довольствоваться тем, что имеем, ничего не попишешь.
Я даже не пытаюсь с ней спорить.
•
Сидя в комнате отдыха, я грызу яблоко, которое дала мне мама, высаживая меня на парковке. Готова поклясться: пока я выходила из машины, она задержала дыхание. Видимо, боится словить лишние калории, дыша в непосредственной близости от трансжиров.
Вчера я ждала, что Митч со мной свяжется. Хотя бы позвонит поинтересоваться, все ли между нами в порядке после Хэллоуина. Как звонок из службы по работе с клиентами: «Оцените степень вашей удовлетворенности».
Но телефон молчал.
Проснувшись вчера утром, я некоторое время убеждала себя, что поцелуй мне не приснился. Кстати, он был неплохой, просто сердце у меня не замирало, как с Бо.
Однако сегодня Митч ведет себя совершенно обычно. Ни намека на Поцелуй. Мне даже пришла в голову мысль, что той ночью на самом деле он был кем-то другим. Может, нас коснулось хэллоуинское волшебство? Но одолевающие меня вина и сожаление, увы, абсолютно реальны.
И все-таки после уроков, когда мы идем на парковку, он уверенно берет меня за руку. Ощущение у меня такое, словно я что-то пропустила. Я не собираюсь ввязываться в очередные отношения, где недосказанность компенсируется избытком действий. На прощание Митч вручает мне книжку под названием «Магия для юных телом и душой».
– Помню, ты говорила, что тебе нужно придумать номер на шоу талантов. Для конкурса.
Я запихиваю книгу в рюкзак и благодарю его.
– Там внутри записка, – говорит он на прощание. – Прочти ее потом.
•
В дверь комнаты отдыха кто-то стучит, хотя она открыта.