Джули Кэплин – Маленькое кафе в Копенгагене (страница 65)

Потом, обернувшись к Дэвиду, она и его окинула оценивающим взглядом:

– Идем со мной, я должна познакомить тебя с моим двоюродным братом Рисом.

И Аврил утащила Дэвида, оставив меня с Конрадом, к которому уже сбегались какие-то журналисты. Мы успели обменяться парой фраз, но тут я заметила вдалеке Бена – его медно-рыжую шевелюру я бы ни с чьей не спутала. У меня перехватило дыхание, я замолчала на полуслове, сердце колотилось – а я не могла решить, подойти к нему или бежать от него прочь. Что я могу ему сказать? С чего начать разговор?

Я все же решилась, но не сделала и двух шагов, как чья-то пухлая рука меня остановила.

– Кейт. Давно вас не видел. Как дела, дорогая? – Эндрю Докинс обнял меня, как старый знакомый, и расцеловал в щеки.

Я отстранилась от него и попятилась.

– Здравствуйте, Эндрю.

Он ответил лукавой усмешкой заговорщика.

– Вижу, ты в полном порядке. Говорят, ты ушла из «Мэшин Эдженси»?

– Да. – Я вежливо, но сдержанно улыбнулась. – Теперь я работаю у Ларса и его матери.

С ним надо держать ухо востро, по всему видно, что он тот еще сплетник.

– Надо бы мне познакомиться с этим парнишкой, Ларсом. Я не отказался бы заключить сделки со всеми его поставщиками. С теми, что привозят пледы, свечи, с компаниями по производству стеклянных безделушек… особенно на Рождество. Хорошая реклама – хорошие продажи.

Я отступила еще на шаг. Он это серьезно?

– Вы, наверное, шутите? После статьи, которую опубликовал «Наблюдатель»? Я не уверена, что Ларса это заинтересует. Как там – Хюгге или хайп? Счастье или иллюзия?

Голубые свинячьи глазки Эндрю недобро блеснули.

– Напротив, мисс Синклер. Это был намеренный стратегический ход нашей редакции. Полемические статьи в наши дни редкость. Она разлетелась в Интернете, как вирус, мы обошли даже ХаффПост[35]. За первый час больше пяти тысяч просмотров. Демонизация хюгге подняла нам тиражи, цены на рекламу взлетели, все это чертовски выигрышно.

– Демонизация хюгге? – переспросила я, и он, видно, принял мое удивление за похвалу.

– Замечательно, а? Все кругом такие – ах-ах, мы вдруг до ужаса полюбили все скандинавское, и тут вперед выходит «Наблюдатель» и вываливает гору чуши… и все наперегонки бросаются читать нашу статью и спорить. – Масленая улыбка разделила его отвратную физиономию практически надвое. – Это история о тиражах и формировании читательского интереса. Но писакам этого не объяснишь. Джонсон устроил такую истерику, прямо на дерьмо изошел.

– Вот как? – Мое сердце снова запрыгало зайцем в груди, и пульс понесся вскачь.

– О да. Он, видите ли, этого не писал. – Докинс произнес это тонким визгливым голосом, как бы изображая Бена.

В этот миг я познала чувства ковбоя на родео, когда, вылетев из седла, он плашмя падает на опилки арены, да так, что от удара грудь плющится. Так Бен действительно ничего не подозревал до выхода газеты со статьей.

– Извините.

Докинс явно решил, что я оценила его актерский талант, потому что продолжал кривляться, захлебываясь от довольства собой:

– Я написал совсем другое, как вы посмели подсунуть эту фальшивку? Я ж говорю, все журналюги считают себя гениями, без пяти минут пулитцеровскими лауреатами, но забывают, что за ними стоят люди, целая команда! Рекламщики, редакторы. Ну, заменили текст, подумаешь – а он разнюнился, как ребенок. Такой хипеж поднял, прямо ужас. – Докинс закудахтал, от этого мерзкого смеха он казался еще короче, толще и злее прежнего. – Говорю тебе, тиражи так подскочили – фантастика. А они носятся со своими словами как курица с яйцом. В сухом остатке важно одно: мы получаем достаточный доход от рекламы, чтобы держать газету на плаву и выплачивать зарплату. Они…

Не могу даже представить себе выражение лица Докинса, когда я резко развернулась и бросилась прочь от него, стараясь раствориться в толпе. Мне хотелось убежать, спрятаться. Хотелось плакать, кричать или что-нибудь пнуть со всей силы. Жаль, что рано ушла от Докинса – садануть его по ноге было бы как раз то что нужно.

Бена нигде не было видно, и я уже решила, что обозналась. Я металась по залу, потом ходила кругами, обшаривая глазами каждый уголок – но он исчез бесследно. Подойдя к девушке у входа, я проверила списки: да, он был здесь, против фамилии стояла отметка, но девушка не обратила внимания, выходил ли он.

В какой-то момент я все же каким-то чудом заметила Бена: он поднимался по эскалатору на третий этаж. Поспешно отделавшись от какого-то знакомого Ларса, я почти вприпрыжку побежала к эскалаторам – и снова неудача.

Только поднявшись еще на один пролет, я увидела Бена. Он стоял на балконе этажом выше и рассматривал толпу. Бросившись к служебной лестнице, я снова помчалась наверх, задыхаясь и чувствуя себя следопытом, выследившим медведя. Но я понятия не имела, как этот медведь меня встретит, приветливо или злобно. Теперь, когда я была от него в двух шагах, у меня вылетело из головы все, что я хотела сказать.

Снизу доносился приглушенный гул голосов. Дрожа от нервного напряжения, я медленно кралась к балкону не напрямик, а в обход, по пустому этажу мимо тускло освещенных витрин.

Бен стоял ко мне спиной. Я притормозила, любуясь очертаниями широких плеч и вспоминая, как я держалась за них в Круглой башне, как прижималась к ним на аттракционе, как скользили по ним мои пальцы, пока Бен стягивал с меня платье, успевая покрывать поцелуями мои лицо и шею. Тупая боль в груди усилилась. Я смотрела на него одновременно с надеждой, тоской и желанием.

Я влюблена в него, точнее, люблю без памяти… Не могу назвать точно минуту, когда я влюбилась, но сейчас я понимала это совершенно ясно, и это осознание было почти непереносимым.

Мне даже показалось, что легче будет незаметно уйти – и пусть всё останется как есть. Тогда мне не придется с ним объясняться. Не придется услышать в ответ, что он испытывает ко мне совсем другие чувства.

Но я перевела дух и пошла вперед. Сердце в груди бухало так, что было удивительно, как Бен этого не слышит.

Мои каблуки зацокали по полу, и я заметила, что Бен напрягся при этом звуке. Видно было даже, как ходят мышцы под пиджаком. Но он продолжал стоять, не оборачиваясь.

Я снова запаниковала. Было почти так же страшно, как тогда в парке перед аттракционом.

– А з-знаешь, – выговорила я севшим от волнения голосом, – на эти балконы пошло четыре тысячи досок, и каждая обстругана вручную. На всех этажах древесина разная: палисандр на самом верхнем, потом грецкий орех, эвкалипт, береза, платан и сосна. – Бен поднял голову и водил взглядом по разным этажам, слушая мой рассказ. Что ж, по крайней мере, он слушает. – Чтобы поставить одну доску на место, уходило двадцать секунд.

Я сглотнула.

– Двадцать секунд.

Его плечи расслабились. Заметив это, я шагнула вперед, уговаривая себя не трусить. Сейчас я могла все потерять – или все обрести.

– Это достаточно долго для поцелуя.

Бен все еще не поворачивался. Я задохнулась, сжала кулак так, что пальцы впились в ладонь, и заставила себя подойти еще на несколько шагов. Последних шагов, чтобы встать рядом с ним. Теперь я видела его сбоку – он глядел в пустоту перед собой. Легкая полуулыбка на его лице дала мне надежду, капельку надежды.

Между нами повисло молчание, напряженное, тягостное. Я приросла к месту, а он не отодвинулся, но в этой его неподвижности угадывалось волнение.

– У тебя пять секунд, – пророкотал он наконец.

– На предупреждение о ядерном нападении даются четыре минуты. – Охваченная страхом и чувством вины, я пыталась выиграть время.

– Четыре секунды! – рявкнул он. И только сейчас до меня дошло, насколько сильно я его обидела. Не поверила ему, не дала возможности объясниться. Сразу сделала свои выводы и без колебаний представила себе его поступки и всю ситуацию в самом худшем свете.

– Спасибо за статью, про моего брата. Ты такой… внимательный. – А еще чуткий, великодушный и всё понимающий. Несмотря ни на что, для нас обоих наши семьи важны. И Бен написал этот материал ради меня и моей родни.

– Меня просто заинтересовала история. – Он небрежно дернул плечом, как бы сводя на нет все, что было им сделано.

– Благодаря этому Брендону предложили работу.

– Круто. – Бен наклонился вперед и положил на перила руки, согнутые в локтях.

У меня трусливо екнуло сердце, но я не поддалась искушению схватить его и оттащить от края. Я вдруг поняла, почему он решил, будто это я бросила его, после нашей ночи. Что же удивительного: Бен подумал, что мне от него нужно только одно: хвалебная рекламная статья. Как я могла не понять, что он никогда не написал бы той статьи, которая была напечатана в газете. Но я поторопилась, решив за него, да и за себя, что карьера стоит на первом месте. А ведь после Копенгагена я очень много узнала о самой себе, своих родных и том, что для меня по-настоящему важно.

– Я была не права, что отказывалась с тобой поговорить. Я должна была понять, что ты не способен на что-то подобное.

– Да уж, должна бы.

– Я должна была тебе верить.

– Да, должна.

Пауза после его слов затянулась так, что сердце у меня чуть не рассыпалось на мелкие кусочки. Я уже ничего не хотела, только куда-нибудь скрыться. И даже сделала шаг назад, готовая броситься бежать. Но как раз когда я решила, что все пропало, Бен выпрямился и с серьезным лицом повернулся ко мне.