Джудит Тарр – Трон Исиды (страница 23)

— Не просто гостя — если верить слухам.

— Любопытно. И что же ты слышал?

Диона попыталась вставить слово:

— Пожалуйста…

Оба не обратили на нее ни малейшего внимания. Аполлоний, похоже, намеренно взвинчивал себя, чтобы впасть наконец в праведное негодование.

— Я слышал, что в доме дочери Лагидов живет римлянин, увивается за ней, льстит ей, развратил ее своими подарками и в конце концов соблазнил своими прелестями — я вижу, они и впрямь весьма незаурядны. Говорят также, что она втоптала в грязь свое доброе имя, как куртизанка — хуже того: как обычная шлюха.

— По-моему, — отозвался Луций с деланным спокойствием, — ты преувеличиваешь.

— Какое же это преувеличение, если я нашел ее в твоей спальне, рядом с твоей кроватью, чуть ли не в твоих объятиях.

— Да-а, ты совсем не знаешь свою бывшую супругу, да, судя по всему, никогда и не хотел узнать, — заключил Луций Севилий, — если веришь, что она могла позволить себе что-то предосудительное, порочащее ее честь.

— Диона — впечатлительна и легко поддается влиянию. Она красива и — что кривить душой? — соблазнительна. Эту женщину слишком мало заботит ее доброе имя, а уж тем более честь — из скромности, на что я искренне надеюсь, а не из бесстыдства и похоти. Она — легкая добыча для чужестранца: ей несложно заморочить голову сладкими словами, лестью и обещаниями, а потом соблазнить и, когда уйдет прелесть новизны, бросить.

— Совсем как ты?

Аполлоний побелел.

Диона вмешалась прежде, чем могло дойти до рукоприкладства. Взгляд Луция Севилия стал ленивым — таким она его еще не видела. Но крокодилы в озере, готовясь проглотить свою жертву, смотрят именно так.

— Хотелось бы верить, — сказала она самым бесстрастным тоном, на какой только была способна, — что мужчины все-таки отличаются от жеребцов из табуна. Аполлоний, я давно не твоя жена. То, что я делаю, — не твоя забота, не ты несешь ответственность за мою честь.

— То, что делает римлянин с дочерью благородного рода Египта — забота и ответственность каждого мужчины в Двух Землях, — провозгласил Аполлоний.

— Ты смешон в своей напыщенности! Этот римлянин совершенно безобиден. Он ни разу не позволил себе оскорбить меня. А вот ты ворвался в мой дом без приглашения, обозвал меня шлюхой… Твое счастье, что я женщина. Будь я мужчиной, я убила бы тебя.

Луций Севилий, казалось, готов был вложить ей в ладонь кинжал, протяни она руку.

— Сама не будь посмешищем! — взъярился Аполлоний. — Ты хотя бы подумала, прежде чем предложить ему поселиться в твоем доме? Мозги у тебя есть?

— Можешь не сомневаться, — отрезала Диона. — А Луций Севилий — уважаемый добропорядочный человек. За жилье он уплатил мне тем, что обучал моего сына латыни.

— И обогревал тебя по ночам?

Годы общения с Клеопатрой сослужили Дионе добрую службу. Ее руки не двинулись с колен — хотя и были сжаты в кулаки; она лишь сказала с ледяным спокойствием:

— Я не нуждаюсь в твоем позволении вести себя так, как считаю нужным.

Аполлоний раскрыл рот, но Луций Севилий опередил его.

— Между нами не было ничего, кроме дозволенного приличиями, и дружбы, которой я очень рад. Ты знаешь слово — «дружба»? Или это выше твоего понимания?

Аполлоний заскрипел зубами.

— О каких приличиях может идти речь, если мужчина делит кров с женщиной, которая не является ни его женой, ни его родственницей?

— Все ясно, — заключил Луций. — Слов «хозяйка арендуемых комнат» ты тоже не понимаешь. Неужели все египетские эллины такие дремучие и безмозглые? Или только ты один.

Луций Севилий больше чем нравился Дионе, но в эту минуту она ненавидела его всем сердцем — почти так же, как Аполлония.

— Ох, умоляю вас, — начала она, призвав на помощь последние остатки терпения, — перестаньте наконец наскакивать друг на друга, как петухи перед курицей. Я думала о тебе лучше, Луций Севилий. Неужели ты не можешь замолчать первым, чтобы он поскорее ушел.

— Он оскорбляет тебя каждым словом! — Луций едва сдерживал ярость.

— О боги! — вздохнула Диона. — Похоже, в жилах любого мужчины бродит отрава, портит кровь даже самым чутким и здравомыслящим людям и лишает их разума.

Она прямо взглянула на них обоих.

— Будьте так любезны, уйдите отсюда. Оба! И никаких поединков. Я не хочу иметь на совести вашу кровь.

— Я пока не закончил! — рявкнул Аполлоний. — Отошли прочь этого чужестранца, а мы с тобой еще поговорим!

— Нет! — отрезала Диона. — Убирайся немедленно! И не возвращайся до тех пор, пока не сможешь говорить разумно — без всяких гнусностей. У тебя нет права на ревность.

— Уйти? — задиристо вопросил Аполлоний, мотнув подбородком в сторону Луция Севилия. — И оставить тебя наедине с ним?

— Он утром отплывает в Сирию, — отчетливо проговорила Диона. — И проведет ночь один — как и всегда, с того дня, как поселился здесь. Если, конечно, для тебя не в счет кошка, которая согревает ему ноги, когда я задерживаюсь во дворце или храме.

Ее ирония ускользнула от него, чего и следовало ожидать; но Луций Севилий разразился оглушительным хохотом, за что Аполлоний наградил его убийственным взглядом.

Диона слегка повысила голос.

— Сенмут!

Слуга появился с быстротой, свидетельствующей о том, что его ухо только что оторвалось от двери.

— Сенмут, будь добр, проводи господина Аполлония до дверей. И пошли сюда Гая, чтобы помочь Луцию Севилию.

Искусству выпроваживать надоедливых гостей прежде, чем они раскроют рот, она научилась у Клеопатры. Распрощавшись, царица сразу же забывала незадачливых визитеров и вспоминала лишь тогда, когда желала их видеть или имела на это терпение. У Дионы такого дара природы не было.

Голова ее раскалывалась, а глоток вина только ухудшил дело. Диона оперлась локтями о ручки стула и спрятала лицо в ладонях, чувствуя себя совершенно измученной.

Пришла кошка — откуда-то ее выгнала гроза — и свернулась у ног хозяйки. Это было слабым утешением, но все же Дионе стало легче — по крайней мере не пролилось море слез.

15

Лучшим спасением женщины от черствости и эгоизма мужчин или разлуки с ними — кроме слез — всегда было просто переживать день за днем, занимаясь привычными делами. Для этого у Дионы был сын, ставший очень строптивым после отъезда его временного наставника, служение в храме и визиты к Клеопатре. Для Клеопатры это означало быть царицей и матерью своего сына и ждать того, кто родится.

Диона чувствовала себя сродни оставшемуся незасеянным полю. Она смотрела на Клеопатру, раздавшуюся от беременности, и подозревала себя в зависти, которая нет-нет, да покалывала ее ненароком. Ох, надо было отбросить нелепую сдержанность хотя бы на одну ночь, и у нее появилось бы что-то еще, помимо дерзкого языка Тимолеона, ради чего стоило жить. И неважно, что Луций Севилий никогда не давал ей понять, что хочет этого, и даже не выказывал своего интереса. Он холодно попрощался с нею, произнес дежурные равнодушные слова благодарности за гостеприимство; она также сухо ответила ему, и то, что лежало на сердце, осталось невысказанным.

Возможно, Клеопатра была так спокойна потому, что решила: Антоний вернется в этом году. С Дионой она держалась прохладно и отчужденно, но их отношения постепенно все же стали напоминать прежнюю давнюю дружбу. Казалось, царица не замечала, что ее жрица тоже поглощена своими мыслями.

— Ох, какая же я дура! — воскликнула Диона, оставшись наедине с кошкой. Кошка ее не слышала — она спала, подставив бока солнцу. После того как Диона подобрала ее в Тарсе, она очень скоро стала весьма упитанной, теперь же была просто толстой. Ничего, скоро она будет кормить котят и возиться с ними — и быстро похудеет.

— Я такая дура, — сказала она солнышку и тишине галереи, проходя между колоннами, похожими на вязанки тростника и папируса. Напротив галереи возвышался фонтан в греческом духе. Нимфа казалась необыкновенно глупой, дельфин усмехался с маниакальным задором.

— Никогда еще я не была такой идиоткой… Ни разу в жизни не находилась в таком дурацком положении. Впрочем, мне никогда особенно не нравилось лежать рядом с мужчиной.

Будь в галерее кто-то еще, кроме нее, он от души повеселился бы, услышав, что она никогда не лежала рядом ни с одним мужчиной, кроме своего мужа. Для Аполлония же близость с женой была таким же привычным занятием, как и все остальные, а доставлять ей удовольствие — этим он себя не утруждал. Такие мелочи Аполлония не заботили. Только однажды он спросил, не сделал ли ей больно. Так как больно не было — вернее, не больше, чем всегда, — она ответила «нет», и больше он ни о чем не спрашивал. Диона с горечью подумала, что муж мог бы заодно поинтересоваться, приносит ли он ей радость. Может, тогда она и сказала бы ему правду.

А было ли ему вообще до этого дело? Ну а если уж на то пошло, как повел бы себя Луций Севилий?

«И что я о нем знаю?» — гадала она. Действительно, что? Безусловно, он вежлив, умен, застенчив в компании, но вполне непринужден со знакомыми — это раз. Он из хорошей семьи; почти всех его родных Диона сразу узнала бы, даже случайно встретив, — столько он про них рассказывал. Это два. Он не верит в магию; по-настоящему — нет, хотя сам обладает мистическим даром. Это три. Она знала о нем все, что только может знать друг! Луций и называл ее так… если только именно это имел в виду. Но… друг — не возлюбленный. Возможно, в таких отношениях он настоящее чудовище.