Джудит Макнот – История любви леди Элизабет (страница 89)

– Этот ответ несколько труднее, чем тот, что я записал для тебя…

– Ты можешь это – считать все эти цифры в уме? Вот так? Моментально?

Ян коротко кивнул, и когда Элизабет продолжала с подозрением смотреть на него, как будто он неизвестно откуда появился, его лицо стало суровым.

Резким голосом холодно сказал.

– Я был бы признателен, если бы ты перестала смотреть на меня, как на урода.

Услышав его тон и слова, Элизабет раскрыла рот.

– Я не смотрю.

– Нет, – упрямо сказал Ян. – Ты смотришь. Вот поэтому я и не говорил тебе раньше.

Смущение и сожаление охватили ее, когда он сделал вполне понятное заключение из ее реакции. Взяв себя в руки, Элизабет, обойдя стол, подошла к нему.

– То, что ты увидел на моем лице, было удивление и страх, неважно, как это должно было выглядеть.

– Последнее, что я хочу внушать тебе – это страх, – сказал он жестко.

Элизабет с опозданием поняла, что в то время, как ему безразлично чье-либо мнение, ее реакция на все это была явно очень важна для него. Быстро сообразив, что Ян, очевидно, уже сталкивался с реакцией других людей на то, что, бесспорно, было формой гениальности, которая поражала их, как «ненормальность», она, прикусив губу, пыталась придумать, что сказать. Когда ничего не пришло ей на ум, Элизабет просто доверилась тому, что подсказала ей любовь, и действовала бесхитростно. Прислонившись к столу, она лукаво улыбнулась ему и сказала:

– Я понимаю, что ты можешь считать почти так же быстро, как и читаешь.

Его ответ был кратким и холодным.

– Не совсем.

– Понимаю, – шутливо продолжала она. – Я думаю, здесь в твоей библиотеке не меньше десяти тысяч книг. Ты все их прочитал?

– Нет.

Элизабет задумчиво кивнула, но когда она заговорила, в ее глазах загорелся веселый огонек восхищения.

– Ну, ты был весьма занят последние несколько недель – сопровождал меня на танцы. Без сомнения, это помешало тебе дочитать оставшиеся одну-две тысячи.

Его лицо смягчилось, когда она весело спросила:

– Ты собираешься прочитать их все?

И с облегчением увидела, как ответная улыбка появилась на его губах.

– Я думал, что займусь этим на следующей неделе, – ответил он с притворной важностью.

– Стоит постараться, – согласилась она, – надеюсь, ты не начнешь без меня, я бы хотела посмотреть.

Быстро оборвав смех, Ян схватил Элизабет и зарылся лицом в ее душистые волосы, прижимая к себе, как бы стараясь впитать в себя ее нежность.

– У тебя есть еще какие-нибудь необыкновенные способности, о которых мне следует знать, мой лорд? – прошептала она, так же сильно обнимая его.

Смех в его голосе уступил место ласковой серьезности.

– Я довольно хорошо, – прошептал он, – умею любить тебя.

За последующие недели Ян доказал это сотни раз. Кроме всего другого, он никогда не возражал, что часть времени она проводит вдали от него в Хейвенхерсте. Для Элизабет, вся жизнь которой заключалась в прошлом и будущем Хейвенхерста, было неожиданностью, когда она очень быстро поняла, что ей жаль тратить большую часть своего времени на усовершенствования, проводившиеся там.

Чтобы долго не задерживаться в Хейвенхерсте, Элизабет стала привозить домой чертежи, сделанные архитектором, и решала многие проблемы, советуясь с Яном. Как бы ни был он занят или с кем бы ни был, Ян всегда находил для нее время. Он просиживал с ней часами, объясняя варианты медленно, шаг за шагом, что, как она скоро поняла, свидетельствовало о его неистощимом терпении по отношению к ней, потому что Ян не признавал медлительности. Со страшной быстротой он шел от точки «А» до точки «Я», от задачи к решению, минуя обычные кропотливые шаги между ними.

За исключением нескольких раз, когда ей пришлось остаться в Хейвенхерсте, они проводили ночи вместе, и Элизабет скоро узнала, что брачная ночь была всего лишь короткой прелюдией к неукротимой красоте и естественному великолепию его умения любить. Были ночи, когда он до бесконечности ласкал ее, вызывая все возможные оттенки чувственности, оттягивая конец, пока Элизабет не умоляла его прекратить мучительное наслаждение, в другие ночи, проявляя страсть и нетерпение, овладевал ею грубо и одновременно нежно, почти сразу. А Элизабет так и не могла решить, что ей нравится больше. Однажды она призналась ему в этом, и он быстро овладел ею, а затем долго не давал ей уснуть своими нежными ласками, так, чтобы ей легче было решить. Ян просил ее без смущения говорить ему, что ей хочется, а когда стеснительность мешала ей, он подавал ей пример в ту же ночь. Один урок оказался для Элизабет невероятно возбуждающим, когда она слушала его хрипловатый голос, полный желания, просящий ласкать особым образом, а мощные мышцы Яна вздрагивали от этих ее ласк, и из груди вырывался стон.

К концу лета они поехали в Лондон, хотя город был еще пуст, «сезон» еще не начался. Элизабет согласилась, потому что считала, что ему будет удобнее находиться ближе к людям, с которыми он вложил большие суммы денег в различные предприятия, да и Алекс была в городе. Ян поехал потому, что хотел, чтобы Элизабет могла продемонстрировать свое престижное положение в обществе, на которое имела право. Кроме того, ему нравилось показывать жену там, где она сверкала, как те драгоценные камни, которыми он осыпал ее. Он знал, что Элизабет видела в нем любящего благодетеля и мудрого учителя, но в последнем, Ян знал, она ошибалась, потому что жена тоже учила его. Своим примером Элизабет научила его быть терпеливым со слугами; научила его расслабляться; и научила его, что, безусловно, самое приятное развлечение в жизни, после любви, был смех. По ее настоянию, он даже стал терпимо относиться к глупым слабостям многих представителей света.

Элизабет так преуспела в последнем, что через несколько недель они стали довольно популярной парой, в участии которой нуждалось каждое благотворительное или светское событие. Приглашения приходили в их дом на Аппер-Брук-стрит в большом количестве, и они вместе, смеясь, изобретали предлоги, чтобы избежать многих из них, потому что Ян хотел поработать днем, а Элизабет – посвятить свое время чему-нибудь более интересному, чем светские визиты.

Для Яна проблемы не существовало вообще, он всегда был занят. Элизабет решила эту проблему, уступив настойчивым убеждениям некоторых самых влиятельных старых дам, включая вдовствующую герцогиню Хоторн, заняться благотворительной деятельностью и участвовать в постройке весьма необходимой больницы на окраине Лондона. К сожалению, комитет по сбору денег на больницу, в который определили Элизабет, большую часть времени проводил, погрязнув в мелких спорах, и редко приходил к какому-то решению. Однажды, устав от скуки и раздражения, Элизабет, в конце концов, попросила Яна зайти в их гостиную во время заседания комитета и дать им возможность воспользоваться его знаниями.

– И, – смеясь предупредила она, когда они были в кабинете одни, и он согласился встретиться с комитетом, – как бы они ни пережевывали вопрос о каждом крохотном незначительном расходе, чем они и будут заниматься, обещай мне, ты не скажешь им, что ты мог бы построить шесть больниц с меньшими затратами сил и времени.

– А я мог бы? – спросил Ян, улыбаясь.

– Абсолютно! – Элизабет вздохнула. – У них, вместе взятых, должна быть половина всех денег Европы, а они спорят о каждом шиллинге, который надо потратить, как будто его берут из их собственных ридикюлей и из-за него их, возможно, посадят в долговую тюрьму.

– Если они оскорбляют даже твое чувство бережливости, то это должно быть редкостная компания, – пошутил Ян.

Элизабет смущенно улыбнулась ему, но когда они подошли к гостиной, где комитет пил чай из бесценных чашек севрского фарфора, она повернулась и торопливо добавила:

– О, и ничего не говори о голубой шляпке леди Уилтшир.

– Почему?

– Потому что это ее волосы.

– Я бы и не сказал такое, – запротестовал он, улыбаясь ей.

– Нет, сказал бы! – прошептала она, пытаясь нахмуриться, но вместо этого хихикнула. – Вдовствующая герцогиня сказала мне, что вчера ты сделал комплимент леди Ширли, похвалив лохматую собачку на ее руке.

– Мадам, я следовал вашим особым указаниям быть любезным с эксцентричной старой каргой. Почему я не должен был хвалить ее собаку?

– Потому что это была новая меховая муфта, редкого меха, которой она чрезвычайно гордится.

– На свете не существует такого шелудивого меха, Элизабет, – упрямо ответил Ян с улыбкой. – Она разыгрывает вас всех.

Элизабет подавила неожиданное желание рассмеяться и умоляюще посмотрела на него.

– Обещай мне, что будешь очень любезен и очень терпелив с комитетом.

– Обещаю, – сказал Ян серьезно, но когда она взялась за ручку двери и открыла ее – когда уже было поздно отступить и захлопнуть ее, – он наклонился к ее уху и прошептал: – Знаешь, единственное животное, которое способен изобрести комитет, – это верблюд, вот почему он такой уродливый.

Если комитет с удивлением увидел грубого и вспыльчивого маркиза Кенсингтона, входящего к ним с блаженной улыбкой, достойной мальчика из церковного хора, то они, без сомнения, были поражены, увидев, как его жена закрыла лицо ладонями, а из ее глаз брызнуло веселье.

Беспокойство Элизабет, что Ян может оскорбить их, нечаянно или как-то еще, скоро сменилось восхищением, а затем безудержным весельем при виде того, как он сидел следующие полчаса, очаровывая их всех случайной ленивой улыбкой или вставляя в разговор галантный комплимент, в то время как они потратили все время на обсуждение вопроса: продавать ли шоколад, пожертвованный фирмой «Гюнтер» за 5 или 6 фунтов за коробку. Несмотря на внешне вежливое поведение Яна, Элизабет с тревогой ждала, что он скажет, что покупает всю эту проклятую телегу шоколада по десять фунтов за штуку, если это поможет им перейти к следующей проблеме. Она знала: именно это ему ужасно хотелось сказать.