Джудит Макнот – История любви леди Элизабет (страница 18)

Элизабет на мгновение закрыла глаза и кивнула.

– Знаю. Также знаю, что не должна быть здесь. В самом деле я должна уйти. Должна, правда?

Вновь открыв глаза, она вопросительно посмотрела ему в глаза – соблазняемый спрашивал совета у соблазнителя.

– В данных обстоятельствах, не думаю, что я – тот, кого вам следует спрашивать.

– Я останусь, – сказала Элизабет и через минуту увидела, как расслабились его плечи.

Расстегнув жакет, она отдала его вместе со шляпкой, и он отнес их к камину, повесив на крючки на стене.

– Встаньте к огню, – приказал Ян, подошел к столу и наполнил два бокала вином, наблюдая, как она послушно подошла к огню.

Волосы, не закрытые спереди шляпкой, были влажны, и Элизабет привычно подняла руки и вытащила гребни, которые удерживали их с боков, и сильно тряхнула головой. Не осознавая соблазнительности своих движений, она подняла руки, пропуская волосы сквозь пальцы и приподнимая их.

Элизабет посмотрела в сторону Яна и увидела, что он стоит совершенно неподвижно у стола, наблюдая за ней. Что-то в выражении его лица заставило ее поспешно опустить руки, и чары разрушились, но впечатление от этого, полного теплоты и близости, взгляда было волнующе, пугающе живо, и сознание, какому риску она подвергается, находясь здесь, заставило Элизабет внутренне содрогнуться. Девушка совсем не знала стоявшего перед ней человека, она встретила его всего несколько часов назад. Но уже сейчас он рассматривал ее слишком… откровенно, как будто Элизабет принадлежала ему. Ян подал ей бокал, затем кивнул в сторону потертого дивана, который почти целиком занимал крохотную комнату.

– Если вы согрелись, диван – чистый.

Обитый чем-то, что когда-то имело зеленую и белую полосы, диван выгорел до серого цвета, и явно был выброшен за ненадобностью из главного дома.

Элизабет села подальше от него, насколько позволял диван, и подобрала ноги, прикрыв их юбкой амазонки, чтобы согреть. Он обещал, что она будет «в безопасности», но, как она сейчас понимала, это оставляло большую свободу для личной интерпретации.

– Если я останусь, – сказала Элизабет смущенно, – думаю, мы должны договориться соблюдать все правила приличий и условностей.

– Такие, как?

– Ну, для начала вам не следует называть меня по имени.

– Принимая во внимание поцелуй, которым мы обменялись в беседке вчера вечером, кажется, будет несколько абсурдно называть вас «мисс Камерон».

Сейчас следовало бы сказать, что она леди Камерон, но Элизабет была слишком взволнована его упоминанием о тех незабываемых – и совершенно непозволительных – минутах, проведенных в его объятиях, чтобы придавать этому значение.

– Дело не в этом, – твердо сказала она. – Дело в том, что хотя и был вчерашний вечер, это не должно влиять на наше поведение сегодня. Сегодня мы должны… должны быть вдвое строже в нашем поведении, – продолжала девушка, слегка растерянно и нелогично, – чтобы искупить то, что произошло вчера.

– И это делается таким образом? – спросил Ян, и глаза его весело заблестели. – Мне как-то было трудно представить, что вы позволяете условностям контролировать каждый ваш шаг.

Для игрока, свободного от привязанностей или чувства ответственности, правила светского этикета и условности, должно быть, казались в высшей степени утомительными, и Элизабет поняла, что совершенно необходимо убедить его согласиться с ее точкой зрения.

– О, но я… – уклонилась она от ответа. – Камероны самые обыкновенные люди на свете! Как вы знаете, вчера вечером я сказала, что предпочитаю смерть бесчестию. Мы также верим в Бога и страну, материнство и короля и… и во все правила приличия. Мы, по правде говоря, совершенно нестерпимо скучны в этом отношении.

– Понятно, – сказал Ян, губы его подергивались. – Скажите мне вот что, – попросил он мягко, – почему такая заурядная личность, как вы, вчера скрестила шпаги с целой толпой мужчин, чтобы защитить репутацию незнакомого человека?

– О, это… – сказала Элизабет, – это было просто… ну, мое обычное понятие о справедливости. Кроме того, – добавила она, с возмущением вспомнив сцену в карточной комнате накануне вечером, – я чрезвычайно рассердилась, когда поняла, что единственной причиной, по которой никто из них не попытается отговорить лорда Эверли от дуэли, является то, что вы им не ровня по положению, не как лорд Эверли.

– Общественное равенство, – поддразнил он с ленивой, сокрушающей ее доводы улыбкой. – Какая необычная мысль для такой заурядной личности, как вы.

Элизабет попалась в ловушку и понимала это.

– Правда заключается в том, – сказала она, запинаясь, – что мне до смерти страшно от того, что я здесь.

– Я знаю, – сказал он, становясь серьезным. – Но я последний человек на свете, которого вам нужно бояться.

От его слов у нее снова задрожали колени, громко застучало сердце, и Элизабет поспешно отпила добрую часть вина, надеясь, что оно успокоит взбудораженные нервы. Ян как будто понял ее страдания и ловко переменил тему.

– Думали ли вы еще о том, как несправедливо поступили с Галилеем?

Она покачала головой.

– Вчера вечером я, должно быть, выглядела очень глупой, рассуждая о том, как плохо поступили с ним, отдав его инквизиции. Нелепо обсуждать это с кем-либо, тем более с джентльменом.

– Я думаю, это приятная замена привычных плоских банальностей.

– В самом деле? – спросила Элизабет, с недоверием и надеждой заглядывая ему в глаза, не осознавая, что ее искусно отвлекли от огорчений и вовлекли в дискуссию, которая давалась ей легче.

– В самом деле.

– Как бы я хотела, чтобы так думали в свете.

Он сочувственно усмехнулся.

– И как давно от вас требуют скрывать тот факт, что у вас есть ум?

– Четыре недели, – призналась она, рассмеявшись от его слов. – Вы не можете себе представить, как ужасно говорить людям банальности, когда вам страшно хочется спросить их о том, что они видели или что они знают. Если это мужчины, они не расскажут, конечно, даже если их попросить.

– А что они скажут? – спросил он.

– Они скажут, – проговорила Элизабет с иронией, – что ответ выше понимания женщины или что они боятся оскорбить мои нежные чувства.

– Какие же вопросы вы задавали?

Ее глаза загорелись весельем, смешанным с обидой.

– Я спросила сэра Элстона Грили, который только что вернулся из дальнего путешествия, случалось ли ему бывать в колониях, и он ответил, что случалось. Но когда я попросила описать, как выглядят туземцы и как они живут, сэр Грили закашлялся, зачихал и сказал, что это совсем не «дело обсуждать дикарей» с женщиной и что я упаду в обморок от его рассказа.

– Их внешний вид и уклад жизни зависит от племени, – сказал Ян, начиная отвечать на ее вопросы. – Некоторые племена миролюбивы по всем статьям.

Пролетели два часа, Элизабет задавала вопросы и зачарованно слушала рассказы о местах, которые Ян повидал, и ни разу за все это время он не отказался ответить или несерьезно отнесся к ее замечаниям. Торнтон говорил с ней, как с равной, и, казалось, ему доставляло удовольствие спорить, когда она отстаивала свою точку зрения. Они позавтракали и снова сели на диван; Элизабет знала, что ей давно уже пора уходить, но так не хотелось, чтобы кончился украденный ими день.

– Я не могу не думать, – призналась она, когда Ян в ответ на ее вопрос закончил рассказывать о женщинах Индии, которые закрывали лица и волосы в общественных местах, – как это несправедливо, что я родилась женщиной, и поэтому не смогу никогда испытать таких приключений или хотя бы увидеть несколько таких мест. Даже если б я поехала туда, меня пустили бы только в те места, где все так же цивилизованно, как в Лондоне!

– В самом деле, это, кажется, случай вопиющего неравенства в правах, предоставляемых разному полу, – согласился Ян.

– Все же каждый из нас должен исполнять свой долг, – заявила она с притворной серьезностью, – и, говорят, это приносит глубокое удовлетворение.

– В чем же вы видите ваш… э… долг? – осведомился Ян, чуть заметно поддерживая ее шутливый тон невинной улыбкой.

– Это просто. Долг женщины быть женой, которая целиком принадлежит своему мужу. А долг мужчины – делать все, что пожелает, пока он готов защищать свою страну, если это потребуется, в течение всей жизни, – чего, весьма вероятно, и не потребуется. Мужчины, – объяснила она, – завоевывают славу, жертвуя собой на поле брани, в то время как мы приносим себя в жертву на алтарь супружества.

При этих словах Ян громко рассмеялся, и Элизабет ответила ему улыбкой, испытывая огромное удовольствие.

– При рассмотрении это только доказывает, что наша жертва намного больше и благороднее.

– Как так? – спросил он все еще со смехом.

– Это совершенно очевидно – битвы длятся всего лишь дни или недели, самое большее месяцы. А супружество продолжается всю жизнь. И здесь приходит на ум кое-что еще, о чем я часто раздумывала, – продолжала она весело, полностью давая свободу своим самым сокровенным мыслям.

– И что это? – поинтересовался Ян, улыбаясь, смотря на нее так, как будто не мог оторвать взгляда.

– Почему, как вы полагаете, в конце концов, нас называют слабым полом? – Их смеющиеся взгляды встретились, и тут Элизабет поняла, какими экстравагантными должны были казаться ему некоторые ее высказывания. – Обычно меня так не заносит, – раскаиваясь, сказала она. – Вы, должно быть, думаете, что, я ужасно плохо воспитана.