Джуд Фостер – Рассвет без страха (страница 2)

Он смотрел в окно на просыпающийся город. Вот булочная, куда он бегал за хлебом. Вот школа, где он учился. Вот остановка, где он садился на автобус до завода. Привычный мир проплывал мимо, но уже казался далеким, как будто он смотрел старое кино. Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Вдох. Выдох. Спокойно. Ровно. Они могут забрать его тело. Но они не могут забрать то, что внутри.

Глава 4. Девять часов

Здание, куда его привезли, было серым и безликим. Внутри – длинные коридоры, выкрашенные казенной зеленой краской, и тишина, давящая на уши. Его завели в небольшой кабинет без окон. Стол, два стула, тусклая лампа под потолком, шоколадка и стакан воды.

Человека, который вел допрос, звали Николай Петрович, но он не представился. Он был лет сорока, с усталыми глазами и жесткой линией рта. Он говорил тихо, почти буднично.

– Ну что, Глеб Игоревич. Рассказывайте. На кого работаем?

– Я работаю на заводе. Слесарем пятого разряда, – так же спокойно ответил Глеб.

– Не надо из меня дурака делать, – усмехнулся следователь. – Мы всё про вас знаем. Ваши контакты, ваши «кружки по интересам». Распространение нежелательной литературы. Связи с иностранными спецслужбами. Давайте по-хорошему. Рассказывайте, кто вас завербовал, какие задания давали.

Так начались эти девять часов. Вопросы повторялись по кругу, менялись лишь формулировки. На столе перед следователем лежала папка с его именем. Оттуда доставали распечатки его переписок из старого ноутбука, изъятого из квартиры.

– А это кто такой, Пракаш Джи? Ваш куратор из Индии?

– Это учитель йоги. Я слушал его лекции в интернете.

– Лекции? – следователь снова усмехнулся. – Шифровки, значит. А что вы обсуждали с этим… Антоном из Испании? Про «закручивание гаек»? Готовили почву для смуты?

Глеб отвечал ровно и правдиво. Да, интересовался йогой. Да, говорил с другом о ситуации в стране. Нет, ни на кого не работал. Он видел, что его ответы не имеют значения. У них уже была готовая картина, и они просто пытались втиснуть его в нее.

– Кто такой «Свами Дас»? Ваш куратор?

– Это просто никнейм на форуме, я с ним пару раз общался в 2012 году.

– А зачем вы распространяете среди рабочих завода экстремистскую литературу?

– Я никому ничего не распространял. Я советовал книги по философии.

– Вот эти? – Фролов бросил на стол распечатку обложки «Бхагавад-Гиты». – По заключению наших экспертов, эта литература разжигает… и подрывает… и вносит смуту.

Глеб смотрел на них и чувствовал не страх, а нарастающее недоумение. Словно он попал в театр абсурда, где логика была вывернута наизнанку. Он пытался отвечать спокойно и честно, но его слова тонули в стене враждебности и заранее готовых обвинений.

Часа через два тактика изменилась. Второй, молчаливый, подошел сзади и с силой надавил на плечи, заставляя согнуться.

– Ты будешь говорить, гнида? Кто тебя завербовал?

Удары были короткими, профессиональными. По почкам, в солнечное сплетение. Не оставляющие синяков, но выбивающие воздух и заставляющие внутренности сжиматься в тугой комок. Его заставили стоять в неудобной позе, пока не занемели ноги. Заставили приседать до полного изнеможения.

– Зачем вы это делаете? – спросил Глеб, тяжело дыша.

– Чтоб лучше вспоминал, – безразлично ответил Николай Петрович, листая его дело. – Надо же как-то простимулировать.

Самым тяжелым испытанием стал пакет. Черный, плотный, мусорный пакет, который вдруг оказался у него на голове. Резкая нехватка воздуха, паника, инстинктивный ужас. Мир сузился до шуршания полиэтилена и бешеного стука сердца. Но и здесь практика пришла на помощь. «Спокойно. Ты делал это сотни раз. Задержка на выдохе. Расслабь диафрагму. Не борись. Наблюдай». Он замедлил дыхание, растягивая каждый выдох, экономя кислород. Паника отступила, сменившись отстраненным наблюдением за реакциями собственного тела. Он чувствовал, как руки, державшие пакет, напряглись в ожидании борьбы, судорог. Но он оставался почти неподвижным.

Когда пакет сняли, он увидел на лице следователя смесь разочарования и недоумения. Он ожидал сломленного, задыхающегося человека, а видел бледного, но абсолютно спокойного мужчину, который смотрел на него без страха и ненависти, с легким, почти незаметным любопытством.

– Ты что, не дышишь совсем? – спросил молодой.

Глеб посмотрел на него ясным, не затуманенным страхом взглядом.

– Я дышу.

Они повторяли это еще несколько раз. Пугали, стращали, склоняли к сотрудничеству. Обещали «упаковать» на десять лет за госизмену или отпустить, если он подпишет бумагу о сотрудничестве и даст показания на своих «подельников» из йога-чата.

Глеб молчал или отвечал односложно, сохраняя внутреннее равновесие. Он не чувствовал к ним ненависти. Только глубокую, вселенскую печаль. Они были как слепые, пытающиеся судить о солнце по ощущению тепла на коже. Они не видели и не могли понять мир, в котором он жил.

Они снова и снова показывали ему фотографии людей, выуженные из его переписки.

– Этого знаешь? А этого? С кем из них поддерживаешь контакты?

Многих он едва помнил – случайные собеседники из тематических форумов десятилетней давности.

Глеб молчал и дышал. Он смотрел на своих мучителей и впервые в жизни видел не просто «силовиков», а уставших, несчастных людей, запертых в своей собственной тюрьме из приказов, страха и жестокости. Он не чувствовал к ним ненависти. Только глубокую, всепоглощающую жалость.

Глава 5. Шизотерик

Спустя девять часов они выдохлись. Они перепробовали всё: угрозы, «стимуляцию», уговоры, психологические ловушки. Но всё разбивалось о его непроницаемое спокойствие. Он не кричал, не плакал, не молил о пощаде. Он просто был. Присутствовал. И это его присутствие выводило их из себя больше, чем любое сопротивление.

– Ладно, – наконец сказал Николай Петрович, захлопывая папку. Он выглядел измотанным гораздо больше, чем Глеб. – Можешь идти.

Он встал, и второй сотрудник открыл дверь.

– Вещи свои забери, – бросил следователь ему в спину. – И слушай сюда, йог. Еще раз где-нибудь всплывешь со своими проповедями – сядешь надолго. Понял?

Глеб молча кивнул.

Когда он уже был в дверях, Николай Петрович с каким-то странным, почти брезгливым любопытством посмотрел на него и процедил сквозь зубы своему коллеге, но так, чтобы Глеб слышал:

– Шизотерик какой-то…

Его вывели на улицу и просто оставили на тротуаре. Была глубокая ночь. Холодный ветер пробирал до костей. Город спал под низким, чернильным небом. Глеб вдохнул полной грудью влажный ночной воздух. Воздух свободы.

Он шел по пустым улицам домой. Тело ломило, голова гудела от усталости, но внутри была звенящая пустота и ясность. Мир больше не казался прежним. Что-то безвозвратно сломалось. Иллюзия безопасности, в которой он жил, рассыпалась в прах.

Он тихо открыл дверь своим ключом. В коридоре горел ночник. Мать, услышав его шаги, выскочила из комнаты. Она ничего не спросила, просто обняла его, и он почувствовал, как дрожат ее плечи. В ее глазах он увидел весь ужас этих девяти часов ожидания.

Он ушел в свою комнату и сел на коврик. Не для асан. Просто сел. И впервые за много лет из его глаз покатились слезы. Это были слезы не боли или страха. Это были слезы по тому миру, который он потерял, и по тем людям, которые потеряли сами себя. И где-то в глубине этого отчаяния рождалось новое, незнакомое ему чувство. Не просто покой. А решимость.

ЧАСТЬ II. СЛЕДОВАТЕЛЬ

Глава 6. Место встречи изменить нельзя

Николай Петрович Фролов ненавидел запах своего кабинета. Это была сложная, многослойная вонь: кислый дух дешевого кофе, застарелый табачный дым, въевшийся в обивку казенных стульев, и едва уловимая, но самая отвратительная нота – запах чужого страха. Когда-то, тринадцать лет назад, лейтенант Коля Фролов, выпускник юридического, входил в это же самое здание с гордостью. Он шел ловить бандитов.

В его голове звучала музыка из «Места встречи изменить нельзя», а перед глазами стоял образ Глеба Жеглова – жесткого, справедливого, бескомпромиссного борца со злом. Коля тоже хотел вот так, с наганом и пронзительным взглядом, выводить на чистую воду настоящих преступников: воров, убийц, матерых рецидивистов. Он мечтал о погонях, засадах, о той самой «кропотливой, черновой работе», которая очищает город от мрази. «Вор должен сидеть в тюрьме!» – эта фраза стала для юного Коли символом веры. Он будет служить. Служить государству, которое есть воплощение порядка и закона, и очищать его от скверны.

Реальность оказалась иной. Годы учебы в академии и первые годы службы стерли романтический флёр. Оказалось, что «справедливость» – это статистика раскрываемости. «Закон» – это инструмент, гибкий и послушный в умелых руках. А «служба» – это не столько охота на волков, сколько отлов бродячих собак, мешающих проезду важных кортежей. Его амбиции, его желание быть не винтиком, а рычагом, быстро нашли применение. Он был умен, жесток ровно настолько, насколько требовалось, и, что самое главное, умел не задавать лишних вопросов.

Погони и засады случались в основном на бумаге, в отчетах для начальства. Настоящие бандиты давно стали «уважаемыми бизнесменами» или сидели так высоко, что добраться до них было невозможно. А его отдел, отдел по борьбе с экстремизмом, все больше превращался в фабрику по производству дел из воздуха.