Джуд Добсон – Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов (страница 2)

Перенесемся на 60 лет вперед. Мне 80, и я много лет спокойно, не вспоминая обо всем этом, живу в Новой Зеландии. Мои сыновья были поражены, когда узнали о моей службе, в связи с чем, честно говоря, между нами возникли разногласия. Им было обидно, что их мать решила не посвящать их в свои секреты. Когда они пришли ко мне поговорить, я изо всех сил старалась объяснить, что я не просто так не хотела об этом рассказывать – причина была куда более серьезная. Я дала клятву не разглашать никакой информации о своей военной службе в УСО. Я знала, что должна сдержать обещание, а значит, не могла говорить об этом ни одной живой душе – даже в своей семье. Я обязана была соблюдать Закон о государственной тайне, и я не хотела рисковать. Эти истории были известны только мне и горстке доверенных людей, с которыми я тогда разделяла это адское существование. Мне не хотелось возвращаться к тому периоду. Я похоронила эти чувства. Воспоминания, заставлявшие меня просыпаться в поту, к тому времени стали редкими.

После войны я просто исчезла. Мне удавалось не привлекать к себе внимания в военное время, поэтому раствориться среди людей в послевоенной жизни было не так уж сложно. Кроме того, все это было крайне изматывающим – как морально, так и физически – и мне уже поперек горла стояли все эти двойные агенты, коллаборационисты и попытки выяснить, кому можно верить. Я вела свою собственную войну внутри войны – вот я во Франции, и даже среди французов я могла доверять только коммунистам. Сейчас люди этого не понимают, но тогда все было именно так.

Когда закончилась война, я была готова двигаться дальше и поклялась, что больше никогда не вернусь во Францию после того, как уехала оттуда в октябре 1944 года. И я сдержала слово. Меня не раз спрашивали, вернусь ли я, и ответ всегда был решительным: «Нет».

Я молчала о своем опыте, но другие, похоже, поступили иначе. Я слышала, что некоторые люди хотят получать медали за то, что они делали на войне; некоторые говорят неправду, а кто-то пишет неправду. Я просто думала: «Чушь – опять какая-то чушь!» Если уж решили об этом писать, то пишите правду – но правда некрасивая; она неприятная.

Эта книга рассказывает правду о моей войне. Я последняя живая женщина, работавшая в Секции F, и мне нужно рассказать о том, что тогда происходило, прежде чем я умру. Я хотела бы оставить после себя свою историю, чтобы молодые женщины могли узнать, каково мне было тогда.

Я горжусь тем, что была женщиной в мире, который был преимущественно мужским. Из 430 агентов УСО во Франции только 39 были женщинами, и 14 человек из нашей группы так и не вернулись. Мы все были очень разные – вероятно, потому, что отбирали кандидатов по способностям к языкам, а значит, среди нас не было обычных молодых англичанок. Мы были разного происхождения: британки, француженки, польки, финки, американки или, как в моем случае, южноафриканки. Мы были разной веры – иудейки, мусульманки, католички и т. д. Некоторые из нас были молоды и не замужем, другие уже обзавелись мужьями и детьми. Некоторые работали продавцами, другие – журналистами. У меня даже не было возможности устроиться на работу, потому что мне было всего 18, когда началась война, которая и оказалась моим главным делом.

Однако нас, женщин, объединяло одно: это была опасная работа и на нас возлагались большие надежды – именно мы могли сделать то, чего не могли наши коллеги-мужчины: выжить. Мы все знали, что ожидаемая продолжительность жизни мужчины-радиста в оккупированной Франции составляла всего шесть недель. Нам не раз объясняли, что шансы вернуться назад были приблизительно 50 на 50 Удивительно, что кто-то из нас действительно согласился на эту работу, – я не уверена, что сегодня мы решились бы на такое. Но в военное время все по-другому. Мы все вносили свой вклад и сражались за то, во что верили, давая отпор жестокому натиску врага.

В отличие от других спецподразделений, оперативники УСО носили гражданскую одежду. Один этот факт означал, что в случае захвата нас могли расстрелять как шпионов, и мы подвергались риску пыток со стороны оперативников гестапо, которые выуживали бы из нас информацию. Все это исходило из печально известного «Приказа о коммандос», который Гитлер издал в октябре 1942 года. Он гласил, что любой коммандос, или диверсант, взятый в плен, независимо от того, был ли он в форме или нет, будет считаться шпионом – даже если пытался сдаться в плен. Его должны были немедленно передать гестапо или СД (Службе безопасности рейхсфюрера СС – еще одной нацистской разведывательной организации) и срочно казнить.

Я никогда не могла отделаться от этой отрезвляющей мысли. Как женщины, мы были еще более беззащитны, если бы нас поймали и не казнили бы на месте. Со многими мужчинами – агентами УСО немецкие власти обращались гораздо лучше, чем с нами, – возможно, потому, что в то время на женщин не распространялась Женевская конвенция. Женщины из УСО, которые не выжили, умерли ужасной смертью, перенеся неописуемые пытки.

Однако надежда была на то, что женщины обладают способностью лучше вписываться в общество и вызывать меньше подозрений. Мы также могли свободнее передвигаться: множество французских мужчин трудоспособного возраста были отправлены в Германию на принудительные работы, и потому любые новые мужчины вызывали среди местных явное недоверие. Указание использовать женщин исходило от самого Черчилля, и Селвин Джепсон, рекрутер французской секции УСО, поддерживал эту идею. После войны Джепсон говорил: «По моему мнению, женщины намного лучше мужчин подходили для этой работы. Женщины в большей мере, чем мужчины, способны на хладнокровие и смелость, когда действуют в одиночестве». Многие мужчины просто не верили, что женщины могут служить в тылу врага. По их мнению, это было не место для прекрасного пола; они, вероятно, думали, что мы в любом случае на это не способны. Я, например, чувствовала это отношение и на разных этапах обучения, и «в поле» и всегда хотела доказать обратное.

Сбор разведданных с фронта был для военных действий так важен, что женщины внезапно стали полезны на передовой, а не только в тылу. Однако попасть в самую гущу событий было не так-то просто: уставы британской армии, флота и Королевских военно-воздушных сил запрещали женщинам участвовать в вооруженных боях. Политикам того времени требовался обходной путь – и мы присоединились к добровольцам из Корпуса сестер милосердия. Эта удивительная группа женщин заслуживает своего места в истории. Численность корпуса во Вторую мировую войну составляла 6000 человек, из которых 2000 были также и членами УСО. Я могла связаться с группой сестер милосердия УСО в любое время дня и ночи из оккупированной Франции, зная, что они услышат меня и ответят. Не могу передать, насколько эти замечательные женщины были важны для меня. Они были моей невидимой надежной опорой в Лондоне, частью тех прежних времен, о которых я часто вспоминала, задаваясь вопросом, смогу ли я когда-нибудь снова к ним вернуться.

Я была первой (и единственной) женщиной, которую американцы забросили в тыл врага в одиночку, и всего лишь второй женщиной, которая вообще когда-либо выполняла такую миссию. (Первой была Нэнси Уэйк – ее отправили туда на пару дней раньше меня.) Оказавшись там, я проводила дни, перемещаясь с места на место, используя разведывательную сеть «Сайентист» своего коллеги – агента УСО Клода де Бессака, лишь когда это было необходимо; в отличие от других радистов – операторов беспроводной связи на том этапе войны, которые обычно оставались на месте и были привязаны к группе. Я также оказалась одной из последних женщин-агентов, покинувших Францию после ее освобождения.

Хотя я все еще считаю, что моя военная работа на самом деле никого не касается, я понимаю, что должна рассказать свою историю, прежде чем она умрет вместе со мной. В 2024 году, когда выйдет эта книга, исполнится 80 лет со дня высадки в Нормандии – и, возможно, тех из нас, кто вспомнит этот день, останется не так много. Я его помню.

Меня заверили, что Закон о государственной тайне больше не служит мне препятствием. Поэтому я хотела бы расставить точки над i (если где-то остались неточности) и рассказать свою собственную историю, которая, по моим ощущениям, происходила не так уж давно (хотя с тех пор прошло уже много десятилетий). Понимаю, что, если сам не выскажешься, эту пустоту заполнят другие и будут говорить то, чего никто не оспорит; причем они могут быть искренне уверены в своей правоте, тогда как на самом деле это не так. У меня до сих пор нет интернета, и он мне не нужен. Но я хочу, чтобы моя история была записана – для тех, кому интересно, что на самом деле происходило во время Второй мировой войны.

И чтобы просто предвосхитить ожидания – когда люди узнают мою историю, то часто спрашивают: «Сколько немцев вы убили?» Я всегда смотрю им прямо в глаза и говорю: «Ни одного». На самом деле, правильнее было бы ответить: «Напрямую – ни одного». Множество людей я убила косвенно, с помощью информации, которую отправляла в Англию и которая впоследствии приводила к воздушным атакам. Не знаю, разочаровываю ли я людей своим ответом. Мне кажется, довольно странно задавать такой вопрос человеку, которого едва знаешь. Смерть травмирует – чтобы получить эту травму, не обязательно лично кого-то убивать. Я стала свидетелем более чем достаточного количества смертей и разрушений; иногда они происходили из-за меня, иногда вопреки мне, а иногда просто потому, что наступила среда и гестапо пришло в деревню, схватило наугад несколько человек и тут же их расстреляло. Помните: я не была шпионкой в духе Джеймса Бонда. Я была секретным агентом, чья работа заключалась в том, чтобы смешаться с толпой и сеять хаос.