Джуд Деверо – Дикие орхидеи - Джуд Деверо (страница 31)

Я отложил эту книгу и взял другую — тоже в мягкой обложке, но меньшего формата. Издана Университетом Северной Каролины и посвящена орхидеям Южных Аппалачей.

Я посмотрел на Джеки.

— Хобби, — пояснила она, имея в виду, что людей будет снимать за деньги, а цветы — просто так, для себя.

Я отложил обе книги и откинулся в кресле.

— Ну, теперь рассказывай. Все.

В конце концов я примерно понял, почему она сбежала с собственной свадьбы и почему так злилась на бывшего женишка. Этот сопляк украл все ее сбережения, на которые она хотела открыть небольшую портретную студию.

Я заметил, что она могла бы подать на него в суд, однако она ответила, что отец ее бывшего жениха — судья, а кузен — президент банка. Я вырос вне круга судей и президентов чего бы то ни было, но прекрасно знал, как работает круговая порука.

Пока я ее слушал, меня посетила мысль позвонить знакомому адвокату и разузнать, что можно сделать в подобном случае. Пока я это обдумывал, Джеки сказала нечто, что привлекло мое внимание.

— Что? — переспросил я.

— Я зацепилась за имя «Генриетта». Ну и даты, конечно.

— В смысле?

Я видел, что у нее язык чешется брякнуть что-нибудь едкое по поводу моей невнимательности, но так как она добивалась от меня денег на свое дело, она не осмелилась ничего сказать. Боже ты мой! Меня одолевало искушение проверить, сколько она сможет вытерпеть, притворяясь милашкой.

— Генриетта Коул, — подчеркнуто терпеливо повторила она. — Это имя меня зацепило. Понимаешь, мой отец... ну, он немножко помешался на Генриетте Лейн. Это...

— Племянница президента Джеймса Бьюкенена. Сногсшибательная... — Я показал руками, что именно у нее было «сногсшибательное».

Я с удовольствием отметил, что глаза Джеки расширились от удивления. Мало кто знает такие подробности.

— Верно, — медленно проговорила она, косясь на меня. — Во всяком случае, я испугалась, услышав это имя, потому что у меня сразу же возникли ассоциации с отцом и я подумала: это и есть моя мать?

Она ничего мне не говорила, но я сам тогда, на вечеринке, подумал о чем-то подобном. Мне сложно представить, что чувствует человек, который не знает, кто его произвел на свет. Да, конечно, я сам ни разу в жизни не видел отца, но я по крайней мере точно знал, где он. Черт возьми, я знал даже номер на его робе.

— Значит, ты возомнила себя в безопасности, — подытожил я. — Мол, ты ничего не видела, и в городе тебя никто не знает. И все только потому, что ты нашла полусгнивший деревянный дом под тонной дикого винограда.

Она улыбнулась:

— Примерно так.

Я не собирался ей говорить, но кто-то внутри меня подпрыгивал и вопил: «Аллилуйя! Аллилуйя!» Не знаю, в чем дело, но этот городишко начинал мне нравиться.

— О'кей, — сказал я.

До нее не сразу дошло, что я сказал «да» ее проекту. Она подскочила, обняла меня за шею и принялась осыпать поцелуями мое лицо, словно я был ее отцом.

Может, она и испытывала ко мне дочерние чувства, но я уж точно не испытывал к ней отцовских.

Чтобы не выставить себя дураком перед ней, я вытянул руки по швам и сжал губы — и убирал их, когда она подбиралась опасно близко.

Она, продолжая обнимать меня за шею, чуть отстранилась.

— Я сожалею о Ребекке, — мягко сказала она.

Одна часть меня хотела оттолкнуть ее, другая — прижать к себе. Если в ближайшее время она не отодвинется сама, то победит вторая часть.

— И о твоей жене.

И это решило все. Я положил руки ей на плечи, отстранил от себя и встал.

— Ремонтируй эту развалину. Чеки я подпишу.

Глава 10

Джеки

Он проявил невиданную щедрость. Конечно, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы донести до него свою идею, но оно того стоило.

Я, кажется, всю жизнь тянулась к фотографии. Папа рассказывал, что уже в три года я фотографировала. Я посещала кое-какие курсы, но с нашим кочевым образом жизни, естественно, ни одни не окончила. Я никогда не могла фотографировать столько, сколько хочу: пленка и прочие материалы слишком дорого стоят. Много лет я боролась с искушением поступить на работу в фотостудию — но тщеславие не позволяло мне. Я боялась, что если буду учиться фотографии у какого-нибудь «ремесленника», то никогда не выработаю свой стиль. Недостаточно творческое занятие для меня!

Это да еще тот факт, что в трех последних городах, где мы с отцом жили, единственная фотостудия неизменно располагалась в местном торговом центре.

Я планировала открыть маленькую студию на свои сбережения и наследство, пока Керк будет меня содержать. Когда я рассказала Форду о Керке, он так заинтересовался! Форд задал мне не меньше полусотни вопросов: кто, где, сколько?.. Я сказала, что больше в жизни не хочу иметь дела с Керком, но Форд продолжал расспросы, а мне очень нужна была его финансовая поддержка, так что я не могла просто заявить, что это не его дело.

В конце концов Форд сказал, что оплатит ремонт домика. Я не упомянула о том, что мне, конечно, придется пристроить небольшой туалет позади лома. Когда детям надо выйти, им надо выйти, и туалет поблизости просто необходим. Вода в доме есть, но мне нужно подсоединиться к городской канализации, а это будет стоить немало.

Также я не упомянула о том, что мне нужны деньги на оборудование. У меня есть камера и прекрасный объектив, но понадобятся еще и прожекторы, и рефлекторы, штативы, вспышки, несколько фонов и конечно, кое-что для темной лаборатории. И еще один-два объектива. Ну или три.

В процессе нашего долгого разговора Форд спросил, почему я изменила решение и передумала как можно скорее убраться из Коул-Крик. Я искусно солгала. Если честно, то я скорее опустила некоторые факты. Я сказала правду о том, что имя «Генриетта» подействовало на меня, как удар набата. Я едва не упала от удивления, когда выяснилось, что Форд знает, кто такая Генриетта Лейн.

Ночью я пришла к выводу, что мое богатое воображение убедило меня в том, что я знаю больше о том, что произошло или не произошло в Коул-Крик.

К ужину — свечи, морепродукты, шоколадный торт — я успокоилась, потому что Форд согласился проспонсировать ремонт моей будущей студии, и мы подробнейшим образом обговорили все, что нам удалось выяснить до сих пор. Впервые за много дней мы по-настоящему поговорили по душам.

Я рассказала ему о своих дежа-вю в Коул-Крик и о том, как хорошо я помню этот дом.

— Но ты не знала, что в саду стоит летний домик.

— Может, и знала, — ответила я, — в первое же утро, когда я занялась расчисткой сада, я вышла прямо к нему.

Он, как всегда, был внимательным слушателем. Я призналась ему, что знаю много всего об этом доме, да даже про потайную комнату — а до этого самого момента никакой потайной комнаты я не помнила. Мы понимающе переглянулись.

— На втором этаже, — сказала я. — За ящиками и коробками.

Мы оба вскочили так поспешно, что наши стулья повалились на пол. До двери мы добежали одновременно. Я собиралась протиснуться первой, но вспомнила про фотооборудование, которое мне так нужно, и отступила.

— Ты первый, — вежливо произнесла я.

Форд взглянул на меня так, словно собирался проявить благородство и пропустить даму вперед, но потом, видимо, передумал.

— Спорим, я буду наверху раньше тебя?! — поддел он меня и рванул вперед.

Ну разве могу я не принять такой вызов? Однако Форд не знал, что в кухне есть маленькая неприметная дверь, она выглядит так, будто ведет в кладовку с вениками, а на самом деле — на лестницу, такую узкую, что Форд гам вряд ли протиснулся бы. Пока он бежал до главной лестницы, я потихоньку проскользнула на боковую и поджидала его наверху.

Какое у него было лицо! Если б у меня оказался в руках фотоаппарат, я бы получила все возможные награды за этот кадр.

Я видела, что он умирает от желания узнать, как мне удалось добраться туда раньше его, но ничего не говорит. Мы бросились в кладовую и принялись выбрасывать коробки в коридор. Это не была полноценная потайная комната — просто отгороженная часть помещения, дверь в которую потом заперли и заклеили обоями. Кто-то — может, даже маленькая я — отодрал обои так, что дверь приоткрывалась на несколько дюймов. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы раскрыть ее настолько, чтобы Форд мог войти.

— А зачем кому-то понадобилось замуровывать кладовку? — спросил Форд.

Мы стояли в маленьком помещении, где царила кромешная тьма.

Форд порылся в карманах и вытащил коробок спичек— он носил в карманах столько всякой всячины, что любой девятилетний мальчишка обзавидовался бы — и зажег одну. Он поднял спичку повыше, и я разглядела обои за его спиной.

Но тут глаза Форда расширились до такой степени, что стали видны белки глаз. Он задул спичку и сказал с таким преувеличенным спокойствием, что меня обуял ужас:

— Уходи. Быстро открывай дверь и уходи.

Я сделала, как он сказал, — а кто б не послушался такого тона? Форд вышел вслед за мной, закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Что такое? — прошептала я. В голове у меня возникло слово «дьявол». Дьявол в доме? Может, в детстве я нашла эту каморку и увидела...

— Пчелы.

- Что?

— Самый огромный улей, какой я когда-либо видел, был прямо позади тебя. Наверное, в кладовке обосновались пчелы, а какой-то лентяй, вместе того, чтобы избавиться от них, просто запер и заклеил дверь.

— А я уж подумала... — фыркнула я и расхохоталась. Я рассказала Форду о своих фантазиях насчет дьявола, и мы вместе посмеялись.