Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 6)

Три часа ночи, а его все нет: для милой Нелли это было настоящей пыткой. Снова послали за доктором Мервином, и снова гонец вернулся с тем же удручающим ответом. Гувернантка и Ребекка Торкилл испробовали весь свой ограниченный список средств. Тщетно. Мой страх возрастал. Я чувствовала опасность. Доктор был моей последней мирской надеждой. Я видела, как смерть приближается с каждой секундой, а доктор мог быть в десятках милях от нас. Представьте, каково это было – беспомощно стоять рядом с любимой сестрой. Смогу ли я когда-нибудь забыть ее маленькое личико, залитое румянцем и хватающее ртом воздух, руки, горло и каждую мышцу, дрожащую в тяжелейшей борьбе?

Наконец я услышала стук и звонок в дверь и подбежала к окну. Первая морозная серость зимнего рассвета болезненно висела над ландшафтом. На ступенях и сером гравии двора никого не было. Но… я слышу приближающиеся голоса и шаги по лестнице! Ох! Слава богу, доктор здесь!

Я выбежала в коридор как была, в халате, с распущенными по плечам волосами и в тапочках на босу ногу. Подсвечник с догорающей свечой стоял на широкой верхушке громоздкой старой балясины, и я увидела, как мистер Кармел в черном дорожном плаще, со шляпой в руке и в сапогах для верховой езды тихо и серьезно говорит с нашей гувернанткой.

Слабый серый свет из низкого окна не доставал до того места, где они стояли, и нежные черты священнослужителя, как и красивое встревоженное лицо мисс Грей, освещались, будто на портретах Шалкена[6], только свечой.

Все это болезненное и тревожное время память моей сетчатки сохранила лучше всего – каждая картинка впечаталась прямо в мозг. Доктор приехал? Да, мистер Кармел проехал целых четырнадцать миль, до самого Ллуинана, и он привез доктора, который в ином случае добрался бы до нас еще не скоро. Сейчас он внизу – готовится – и поднимется в комнату мисс через несколько минут.

Я смотрела на это милое, печальное, но вместе с тем и энергичное лицо так, будто он спас меня. Я не могла поблагодарить его. Развернулась, прошла в нашу комнату и сказала Нелли приободриться, потому что пришел доктор.

– Ох, господи, надеюсь, он поможет тебе, моя дорогая, моя родная, моя любимая!

Через минуту доктор был в комнате. Я не отрывала взгляд от его лица, когда он говорил с бедной юной пациенткой: он выглядел совсем не так, как в прошлый свой визит. Я пишу эти строки и вижу его перед собой: лысая голова сияет в отблесках свечи, недовольное мрачное лицо, умные голубые глаза, искоса смотрящие на нее, пока пальцы считают пульс.

Следующая картинка: теперь я стою в маленькой комнате напротив. Только я, доктор и мисс Грей в холодном утреннем свете, и он говорит:

– Ну, все исходит из пренебрежения указаниями. Очень сильный жар и грудная клетка в критическом состоянии.

После секундного молчания мисс Грей задает ужасный вопрос:

– Она в опасности?

И доктор ответил коротко:

– Хотел бы я сказать, что нет.

У меня зазвенело в ушах, словно выстрелили из пистолета. Некоторое время все молчали.

Наверное, доктор долго оставался у нас, потому что он присутствует почти в каждой сцене, которую я помню из того спутанного кошмарного дня.

Это продолжалось всего один день и часть ночи, но мне казалось, что ночи сменяли друг друга, солнце вставало и садилось, и проходили дни, неисчислимые и неразличимые.

Боль уменьшилась, но началось нечто худшее: ужасный неутихающий кашель – долгая мучительная борьба с медленным наполнением легких жидкостью. Доктор сдался. Они хотели, чтобы я вышла из комнаты, но я не могла.

Пришел час, и ее не стало. Страшный крик как ужасное прощание; но ничто не может отпугнуть неотвратимую смерть. Стало тихо.

Как корабль, зашедший в грот, больше не чувствует ярости ветра, натяжения каната и обрушивающихся волн, успокоились и покинутые останки. Ох, маленькая Нелли! Я не могла в это поверить.

Она лежала в ночной рубашке под белым одеялом. Может, это только страшное видение и мое сердце разбивалось напрасно? Ох, бедная маленькая Нелли, как могла ты превратиться в нечто столь возвышенное и ужасное?

Я застыла у кровати, глядя в белое неподвижное лицо. Такого выражения я раньше никогда не видела. То была непорочная красота ангела.

Кажется, со мной заговорила Ребекка Торкилл. Я помню ее доброе скорбящее старое лицо рядом, но я не слышала, что она говорит. Я была в ступоре, в трансе. Я не проронила ни слезинки, я не сказала ни слова. Я будто сошла с ума. В свете этого прекрасного преображения мое сердце разрывалось дичайшим протестом против закона смерти, который убил мою невинную сестру на моих глазах, против судьбы, для которой род людской – лишь насмешка, против ужасной Силы, что сотворила нас! Какой дух знает, пока не придет час искушения, высоту или глубину своей нечестивости?

Ох, нежная, терпеливая маленькая Нелли! Единственное хорошее, что я нахожу за собой в те дни, – это моя нежная любовь к тебе и моя глубокая внутренняя уверенность в моей неизмеримой неполноценности. Нежная кроткая Нелли, ты наделяла меня умом, мудростью и другими неисчислимыми совершенствами… Как спокойно я чувствовала себя рядом с тобой, хотя была слишком горда, чтобы сказать это! В твоем присутствии раскрывалась моя яростная земная природа, и куда бы я ни посмотрела, моя тень лежала на земле рядом с чистым светом, который ты излучала.

Не знаю, как долго я молчала. Полагаю, другим было чем заняться, и меня оставили в покое. Но Лаура Грей взяла меня за руку и поцеловала, и я почувствовала ее слезы на своей щеке.

– Этель, дорогая, идем со мной, – сказала она плача. – Ты еще сможешь вернуться к ней. Пойдем со мной, хорошо? Этель, наша Нелли теперь счастливее, чем когда-либо на земле, она больше не ощутит ни боли, ни печали.

Я начала безумно рыдать. Я в самом деле уверена, что почти обезумела. Я заговорила с ней многословно, неистово, непрерывно плача навзрыд. Сейчас я не помню ни слова из того, что сказала, но по боли и даже ужасу на бледном лице Лауры Грей, которые отпечатались в моей памяти, нетрудно о том догадаться. Потребовались долгие и страшные усилия, чтобы изгнать обуявший меня злой дух. Я помню, какой была в те дни. С тех пор мое земное паломничество шло крутыми и уединенными тропами, среди огромных опасностей, в темноте и страхе. Я съела хлеб горести и выпила воды печали, я устала и стерла ноги, но теперь мне кажется, что я смутно понимаю, для чего все это было, и покаянно благодарю Бога за все ужасы и милости, что Он явил мне. Словно сквозь туман я начинаю понимать, кем был тот единственный друг, который никогда не покидал меня во время долгих блужданий, и жду того часа, когда закрою усталые глаза и лягу у ног моего Спасителя.

Глава I V

Мой отец

Лаура Грей немедленно отправила письмо матушке. Как и отец, она находилась в Ройдоне. Пасхальные каникулы освободили приятелей отца, выдающихся личностей, которые были рады на несколько дней позабыть о гуле Палаты общин и запахе реки, и мой отец, хотя и не был членом парламента, поехал с ними.

Маленькая Нелли была его любимицей, как я – матушкиной, что тут добавить…

В то время почтовое сообщение было налажено плохо, и письма делали значительный крюк. Между отправлением и получением письма прошло целых три дня.

Я должна сказать несколько слов о папочке. Он был самым милым и беззаботным человеком на земле. Есть люди, которых никакое богатство не может удержать от долгов. Мне кажется, что человек такого типа не имеет определенных желаний и горизонт его нужд расширяется по мере того, как растет его богатство. И нужды всегда превышают доход.

Не думаю, что чувства моего отца к матушке были очень глубоки. Он был добрым мужем, но, боюсь, не самым лучшим. Сама я любила его больше, чем матушку: детей всегда очаровывают веселость и потакания. Я была не в том возрасте, чтобы судить о возвышенных вещах, но, кажется, о религиозном аспекте жизни у него были самые слабые представления. Он много времени проводил в обществе и редко бывал дома. Но для меня не было человека более простого, менее подозрительного или более доверчивого.

Ответом на письмо мисс Грей был приезд моего отца. В состоянии высочайшего волнения он взбежал наверх, не сняв шляпу, но у двери Нелли застыл. Я не знала, что он приехал, пока через несколько минут не услышала, как он ходит по комнате, рыдая. Он был эгоистичен и в то же время нежен. Никто не осмелился войти и потревожить его. К тому времени сестра моя лежала в гробу. Ангельская красота, которая принадлежит смерти, – сиюминутное явление. Я не решилась взглянуть на нее снова, дабы не омрачать увиденного раньше великолепия. Теперь она лежала в саване – горький символ распада.

Когда папа вышел, он говорил бессвязно и горько. Его любимицу убило, сказал он, невнимание. Он укорял нас всех, включая Ребекку Торкилл, за жестокую небрежность. Он винил доктора Мервина: разве тот имел право, зная, что он – единственный врач в этих краях, уезжать за целых четырнадцать миль и так долго отсутствовать? Он осудил даже само лечение: надо было пустить ей кровь. Все знают, что в данном случае это лучшее предприятие.

Никто не мог быть более заботлив, чем Лаура Грей, но он обвинил и ее, хотя наша гувернантка не могла помешать Нелли, даже не подозревая о такой возможности, выскользнуть из кровати, чтобы проведать захворавшего воробушка.