Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 68)
«С возвращением, Михал», – произнесла она, отвечая ему сердечным поцелуем.
«Господи тебя благослови, душа моя, – проговорил отец и снова сжал ее в объятиях, а потом, заметив, что я ревниво дергаю его за руку, повернулся ко мне. Я был мал и легок для своего возраста; отец приподнял меня, поцеловал и, не выпуская из рук, сказал матери: – Задвинь-ка засов».
Мать закрыла засов, а отец очень уныло опустил меня на пол, подошел к очагу, сел и вытянул ноги поближе к горящему торфу, а руки сложил на коленях.
«Не засыпай, Мик, дорогой, – произнесла матушка, начиная тревожиться, – расскажи мне, как продались коровы, и все ли на ярмарке прошло удачно, и не повздорил ли ты с лендлордом, и что за тяжесть у тебя на сердце, Мик, золото мое?»
«Ничего такого, Молли. Коровы продались хорошо, с лендлордом мы не ссорились, и все шло ладно. Жаловаться не на что».
«Ну раз так, Мики, то ешь ужин, пока он горячий, и расскажи нам, что новенького».
«Я уж накушался по пути, Молли, и теперь мне ни крошки больше не проглотить», – отозвался отец.
«Так ты поужинал в дороге, зная, что в доме готова еда и жена ждет тебя, не ложится!» – вскричала матушка с упреком.
«Ты меня не поняла, – сказал отец. – Со мной приключилось такое, что мне теперь кусок в горло не полезет; не стану темнить, Молли, ведь может обернуться так, что я недолго здесь пробуду, и лучше уж я расскажу тебе все как есть. Я видел белую кошку».
«Господи, спаси нас от всякого зла! – воскликнула матушка, вмиг побледнев и изменившись в лице, как и отец; затем, пытаясь обратить его слова в шутку, она сказала с улыбкой: – Ха! Ты просто надо мной подшучиваешь. Но, правда, в воскресенье кто-то поймал в лесу Грейди белого кролика, а Тиг вчера заметил в огороде большую белую крысу».
«Это была не крыса и не кролик. Неужто ты думаешь, что я не отличу крысу или кролика от большой белой кошки с зелеными глазищами величиной в полпенни, спина дугой; кошка подбиралась ко мне и перебегала дорогу; видно было, что, осмелься я остановиться, она бы потерлась о мои ноги, а после того, может быть, кинулась бы мне на шею и начала душить. Кто знает, вдруг это и не кошка вовсе, а что-нибудь похуже?»
Отец закончил свой рассказ приглушенным голосом, глядя прямо в огонь, и раз или два отер своей большой рукой испарину со взмокшего от страха лба; вслед за тем отец испустил тяжелый вздох или, скорее, стон.
Мать, ни жива ни мертва от страха, забормотала молитвы. Меня тоже бросило в дрожь, и я чуть не заплакал, потому что все знал про белую кошку.
Мать похлопала отца по плечу, чтобы ободрить, потом, склонившись, поцеловала и, наконец, расплакалась. Отец сжал ее ладони в своих, он казался очень удрученным.
«Когда я входил, со мной никого не было?» – спросил он очень тихо, обернувшись ко мне.
«Никого, батюшка, – ответил я, – только седло и уздечка, что были у тебя в руке».
«А белого ничего?» – повторил он.
«Нет, ничего».
«Тем лучше», – сказал отец, перекрестился и забормотал что-то себе под нос; я знал, что это была молитва.
Выждав, пока он помолится, мать спросила, где он впервые увидел белую кошку.
«Я взбирался на бохерину (так на ирландском называют дорогу вроде той, которая поднимается к фермерскому дому) и вспомнил, что все работники с коровами, а за конем присмотреть некому, кроме меня; тогда я решил оставить коня внизу на кривом поле и отвел его туда, спокойного и свежего, потому что ехал полегоньку. Я отпустил его, обернулся, держа в руке седло и уздечку, и тут заметил, как кошка выскочила из высокой травы на обочине тропинки; она прошлась передо мной поперек тропы, потом в обратную сторону, побежала с одного боку, с другого, не спуская с меня горящих глаз; она подкралась совсем близко, и мне почудилось, что она рычит. Так я и добрался до дверей и стал стучаться и звать – это вы сами слышали».
Чем же так взволновал этот незамысловатый случай отца, мать, меня самого, а под конец и всех остальных, кто жил под нашим деревенским кровом? Отчего мы усмотрели в нем дурное предвестие? Дело в том, что, как все мы верили, встреча с белой кошкой сулила моему отцу близкую смерть.
До тех пор примета никогда не обманывала. Не обманула и в этот раз. Спустя неделю батюшка подхватил лихорадку, которая ходила в ту пору в наших краях, и, не проболев и месяца, сошел в могилу.
Здесь мой приятель Дэн Донован сделал паузу; я заметил, что он молится, – губы его шевелились; я понял, что он произносит молитву за упокой души.
Чуть позже он заговорил снова:
– Прошло уже восемьдесят лет с тех пор, как моя семья впервые столкнулась с этим дурным предзнаменованием. Восемьдесят лет? Да, именно. А вернее, почти девяносто. В прежние времена мне не раз приходилось беседовать со стариками, которые хорошо помнили все, что тогда произошло.
А случилось следующее.
Владельцем старой фермы в Драмганниоле был в свое время мой двоюродный дед, Коннор Донован. Он имел такое состояние, какого никогда не было ни у отца моего, ни у деда, потому что на короткое время взял в аренду Балраган и сделал на этом деньги. Однако деньги не смягчают жестокого сердца, а двоюродный дед был, как я опасаюсь, человек недобрый – беспутные люди редко бывают милосердными. Он выпивал, а в гневе ругался и страшно богохульствовал – так недолго и душу погубить.
В те времена наверху, в горах, вблизи Каппер Куллена, жила красивая девушка из семьи Коулман. Мне говорили, что в наши дни никого из Коулманов там уже нет: вся семья вымерла. За голодные годы очень многое изменилось.
Звали ее Эллен Коулман. Семья ее была небогатой. И все же такая красавица могла бы рассчитывать на хорошего жениха. Но она сделала выбор, хуже которого и быть не могло.
Кон Донован – мой двоюродный дед, Господи его прости! – видел Эллен Коулман, когда бывал, случаем, на ярмарке или на храмовом празднике, и влюбился – а кто бы на его месте устоял?
Он плохо обошелся с девушкой. Он обещал жениться и сманил ее, а потом нарушил обещание. Это старая история. Девушка ему надоела, а кроме того, он хотел многого в жизни добиться и поэтому взял себе жену из семьи Коллопи, с богатым приданым: двадцать четыре коровы, семьдесят овец и сто двадцать коз.
Кон Донован женился на этой самой Мэри Коллопи и стал еще богаче, а Эллен Коулман от горя умерла. Но нашему крепкому фермеру это было трын-трава.
Ему хотелось завести детей, но детей у него не было – вот и все, чем наказал его Господь, а в остальном у него все шло как по маслу.
И вот как-то ночью Кон возвращался из Нинаха, с ярмарки. В то время дорогу пересекала мелкая речка – мост через нее перебросили, как я слышал, уже позже; летом она часто высыхала. И это сухое русло, поскольку ведет оно прямиком, не петляя, к старому дому в Драмганниоле, обычно использовали, чтобы срезать путь. Ночь была светлая, лунная, и мой двоюродный дед направил лошадь в ту самую пересохшую речку; достигнув двух тополей у границы фермы, он свернул на луг и двинулся в дальний его конец, где под ветвями дуба в живой изгороди есть проход, – оттуда до дома остается всего несколько сотен ярдов.
В конце луга Кон Донован заметил – или ему привиделось – какое-то белое пятно; оно медленно передвигалось по земле к проходу, временами делая мягкие прыжки; эта белая тварь, скользившая вдоль ряда кустов, была, как описывал дед, размером не больше его шляпы – вот все, что удалось разглядеть, прежде чем она скрылась в том самом месте, куда он направлялся.
У самого прохода лошадь заартачилась. Двоюродный дед понукал ее, улещал – все было бесполезно. Он спешился и попытался провести лошадь за повод, но она с фырканьем отпрянула и принялась дрожать всем телом. Двоюродный дед снова поднялся в седло. Но лошадь не успокоилась и не слушалась ни ласки, ни плетки. В свете полной луны дед не обнаружил ничего, что могло бы напугать кобылу; задержка в двух шагах от дома показалась ему особенно досадной, и он окончательно потерял свое, далеко не ангельское, терпение; всерьез пустив в дело плеть и шпоры, он подкрепил свои усилия потоком ругательств и богохульств.
Внезапно лошадь прыгнула в проход, и Кон Донован, пролетая под мощной дубовой ветвью, ясно увидел стоявшую рядом, на насыпи, женщину, которая вытянутой рукой ударила его в плечо. От удара он припал к лошадиной шее; кобыла, в отчаянном испуге, диким галопом прискакала к дверям дома и остановилась, дрожащая и взмыленная.
Ни жив ни мертв, мой двоюродный дед вошел в дом. Он рассказал жене свою историю, быть может, не всю, а только то, что пожелал. Жена не знала, что и подумать. В одном не приходилось сомневаться: случилась беда. Муж был очень слаб и плох и просил немедля послать за священником. Когда больного укладывали в постель, то на его плече, там, куда пришелся удар, обнаружили пять отметин от пальцев. Эти странные следы – которые, как рассказывали, по цвету напоминали ожог от удара молнии – оставались на его теле до самой смерти.
Когда Кон Донован немного пришел в себя и смог поговорить с теми, кто его окружал, – желая, как в последний час, облегчить свою душу и совесть, – он повторил ту же историю, но уверил, что не разглядел – или, во всяком случае, не узнал – женщину, стоявшую у прохода. Все решили, что это неправда. Священнику он сказал больше, чем остальным. Конечно же, ему было что открыть священнику. Но с тем же успехом он мог бы признаться и соседям – ведь все и без того не сомневались, что он видел покойную Эллен Коулман.