Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 57)
Все в окрестностях Уолинга знали капитана Уолшо, и каждый его избегал. Капитаном его величали из вежливости, ибо в армейских списках этот чин за ним никогда не значился. Уолшо оставил службу в 1766 году в возрасте двадцати пяти лет; непосредственно перед этим он настолько запутался в долгах, что вынужден был бежать от кредиторов и жениться на наследнице.
Получив в обмен на нежные чувства, еще у него остававшиеся, приданое не столь богатое, как рассчитывал, капитан все же не прогадал; на доходы супруги он жил и развлекался по-прежнему, то есть с бесконечными скандалами и злоключениями, по уши в долгах и денежных неурядицах.
В год своей женитьбы Уолшо квартировал в Ирландии, в Клонмеле; там же, пансионеркой при монастыре, жила мисс О’Нейл – или, как ее звали в округе, Пег О’Нейл – та самая наследница, о которой я говорил.
За исключением монастыря, во всей этой истории не было ни одной поражающей воображение детали: наружность юной леди, хотя и говорила о добродушии, красотой не выделялась и вполне отвечала определению «простецкая», довольно маленький рост сопровождался несколько избыточной полнотой. Однако Пег О’Нейл была впечатлительна, а чары молодого английского лейтенанта чересчур сильны – и монастырское воспитание не удержало ее от бегства с возлюбленным.
В Англии ходят предания об ирландских охотниках за приданым, а в Ирландии – об английских. Дело в том, что в старые времена путешествовали из Англии в Ирландию и наоборот в основном искатели приключений, а они, я полагаю, если уж владели таким ценным достоянием, как красивое лицо, нигде – ни дома, ни за границей – не упускали случая обратить его себе на пользу.
Как бы то ни было, Уолшо похитил свою прекрасную даму из святилища, где она пребывала, и – по той или иной причине – супруги обосновались в Уолинге, Ланкашир.
Здесь бравый капитан повел привычную, полную развлечений жизнь, нередко наведываясь в Лондон – по делам, разумеется. Думаю, не многие жены плакали столь часто и обильно, как бедная невзрачная коротышка-наследница, которая в свое время, алкая любви, взобралась на стену монастырского сада и спрыгнула в объятия красавца капитана.
Он растрачивал доходы жены, до полусмерти пугал ее руганью и угрозами и разбил ее сердце.
В конце концов она почти совсем перестала выходить из своей комнаты. В прислугах у миссис Уолшо состояла старая, довольно угрюмая ирландка. Эта высокая и сухощавая женщина отличалась набожностью, и инстинкт подсказывал капитану, что служанка его ненавидит; хозяин ненавидел ее в ответ и многократно сулил выгнать из дому, а иной раз – и выкинуть в окошко. В дождливую погоду, когда капитану приходилось проводить время в доме или в конюшне, он, пресытившись курением, принимался поносить служанку: она-де, окаянная пакостница, никак не угомонится, вечно будоражит весь дом своими проклятыми выдумками и т. д.
Однако проходили годы, а Молли Дойл оставалась на том же месте. Быть может, капитан считал, что, так или иначе, без служанки не обойтись, а новая могла оказаться хуже старой.
Глава II
Освященная свеча
Капитан мирился с присутствием еще одного постороннего лица и по этой причине почитал себя образцом терпения и снисходительности. Вверх и вниз по лестницам и вдоль по коридорам часто пробирался католический священник, в длинной черной сутане со стоячим воротничком и с белой муслиновой ленточкой на шее, высокий и несколько желтолицый, с синим подбородком и неподвижными темными глазками: то тут, то там священник попадался иногда на глаза капитану. По странному капризу, какие случаются у людей его темперамента, капитан обходился с этим клириком лучше, чем с прочими, при встречах проявлял даже своеобразную грубоватую учтивость, хотя потом недовольно ворчал у него за спиной.
Не исключаю, что капитан был трусоват, а в наружности посетителя проглядывали суровость и невозмутимость, и капитану казалось, что священник смотрит на него неодобрительно и, если представится случай, выскажет суждения весьма и весьма неприятные, которые трудно будет оспорить.
И вот настало время, когда злополучной Пег О’Нейл – в недобрый час ставшей миссис Джеймс Уолшо – предстояло пролить последние слезы и вознести последнюю молитву. Из Пенлиндена прибыл доктор, который, как всегда, не сказал ничего определенного, но глядел мрачнее обычного и в течение недели неоднократно наносил повторные визиты. Клирик в длинной черной сутане также бывал в доме ежедневно. И вот подошел срок последнего причастия у врат смерти, когда грешный человек ступает за страшную черту, откуда нет пути назад, когда он отвращает лик от мира живых и мы созерцаем его удаляющуюся тень и слышим отголоски речи, принадлежащие отныне иным, населенным духами пределам.
Несчастная леди умерла, и кое-кто говорил, что ее смерть «очень подействовала» на капитана. Не думаю, что они были правы. Капитану как раз нездоровилось, и его болезненный вид был воспринят как убедительнейший признак печали и раскаяния. В ту ночь капитан поглотил немалое количество разбавленного бренди, пригласив в компанию, за неимением лучшего, арендатора Доббза; капитан жаловался и уверял, что они с «бедной леди наверху» могли бы быть счастливой парой, если бы не вруны, подлипалы, ябедники и прочие им подобные, встревавшие между ним и женой, – капитан имел в виду Молли Дойл, которую, разговорившись под действием винных паров, даже, против своего обыкновения, назвал по имени. За проклятиями и поношениями в адрес служанки последовал трогательный рассказ о собственном легком и незлобивом характере, исторгший у повествователя слезу; когда Доббз удалился, капитан продолжил пить грог и ругаться в одиночестве; потом, пожелав узнать, «что эта чертовка Дойл и другие старые ведьмы затевают в спальне бедняжки Пег», капитан нетвердыми шагами одолел лестницу.
Открыв дверь, он увидел полдюжины старух – почти все они были ирландки и жили в соседнем городе Хаклтоне, – которые коротали время за чаем, нюхательным табаком и прочим; окруженное свечами тело было облачено в широкое, необычного покроя платье из коричневой саржи. Покойница принадлежала втайне к какому-то монашескому ордену – вероятно, кармелиток, но я не уверен, – и в гроб ее положили в соответствующем облачении.
– Что это ты делаешь с моей женой? – вопросил капитан довольно хриплым голосом. – Как ты посмела нацепить на нее этот балаганный наряд, ты… лживая старая ведьма… а на кой черт сунула ей в руки свечу?
Думаю, капитан был слегка ошеломлен и испуган, ибо ему открылось зрелище действительно устрашающее. Покойная леди была одета в странное коричневое платье; в окоченевших пальцах, как в подсвечнике, горела восковая свеча, обернутая крупными деревянными четками и снабженная крестом; на резкие черты трупа падал белый свет. Молли Дойл не собиралась молча сносить обиду от ненавистного ей капитана и (по ее собственным словам) «не дала ему спуску». От этого капитан разгневался еще больше, выхватил свечу из мертвых пальцев и приготовился запустить ею в голову служанки.
– Она свяченая, нечестивец! – вскричала Молли Дойл.
– Я запихну ее тебе в глотку, стерва! – выкрикнул в ответ капитан.
Тем не менее он хмуро затих, сунул свечу (которая успела погаснуть) в карман и произнес:
– Тебе известно, черт возьми, что без моего разрешения ты не имеешь права творить над моей бедной женой свои поганые богопротивные обряды, потому изволь снять этот треклятый коричневый фартук и убрать тело так, как пристало, а эту окаянную свечу я выброшу на помойку.
И капитан с важным видом двинулся к двери.
– Из-за тебя, сквернавец, бедненькая душа ее заключена теперь в темницу, так пусть же твоя собственная душа сидит в фитиле свечи, пока она не догорит, нехристь.
– Смотри, ответишь у меня за колдовство, ведьма! – прогремел капитан снизу, из коридора, опираясь рукой на лестничные перила. Но дверь комнаты, где лежала покойница, сердито хлопнула, и капитан спустился в гостиную; там он некоторое время с пьяной важностью изучал свечу, а затем (поскольку даже беспутным повесам не чуждо почтение к предметам, носящим отпечаток святости) задумчиво запер ее в стенной шкаф, в котором хранился всякий ненужный хлам: засаленные карточные колоды, старые курительные трубки, сломанные пороховницы, армейская шпага капитана, а также пыльная связка «Воровских песен» и прочая сомнительная литература.
Больше капитан не тревожил комнату усопшей. Он был человек настроения и, вероятно, обратился к иным, более веселым планам и занятиям.
Глава III
Мой дядя Уотсон посещает Уолинг
Несчастную леди погребли с подобающими почестями, и в Уолинге на долгие годы единовластно воцарился капитан Уолшо. К тому времени горький опыт научил капитана осмотрительности, и он не стал сломя голову пускаться навстречу погибели. Отныне он безумствовал упорядоченно и когда, после более чем сорокалетнего вдовства, умер, в кошельке у него оставалось еще несколько гиней.
Срок в четыре с лишним десятка лет – это мощный edax rerum [14] и удивительной силы химический реактив. Веселого капитана эти годы преобразили совершенно. Пришла подагра, не располагавшая ни к доброму настроению, ни к радостям жизни, и изящные пальцы капитана, на которых вспухли все мелкие суставы, обратились в уродливые когтистые лапы. Ограниченный в движениях, капитан раздался вширь и сделался под конец толстяком. Он страдал от «хвори в ногах» (как выражается мистер Холлоуэй), и его возили в большом кожаном кресле на колесах; с годами болезни его множились.