Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 39)
Майор, как я говорил, прожил уже немало лет; он был невысок ростом, худ и прям, цвет лица имел багровый, черты неподвижные, словно вырезанные из дерева; кроме того, он не отличался многословием, и еще: если уж он был стар, то мать его и подавно. Никто даже не пытался гадать, сколько лет сравнялось матушке майора; считалось только, что поколение ее давно уже вымерло и ни одного ее ровесника в округе не осталось. В ее жилах текла французская кровь, и, не сохранив, в отличие от Нинон де Ланкло, своих чар, старая леди не утратила ясного ума, а красноречия ей хватало не только на себя, но даже и на майора.
– Итак, Питер, – сказала старая леди, – ты видел нашу славную старую артиллерию на чейплизодских улицах. Приготовь-ка ему стакан пунша, Фрэнк, а ты, Питер, сядь, выпей и расскажи нам свою историю.
Питер, повинуясь ей, сел поближе к двери, получил стакан, в котором дымился дарующий вдохновение нектар, а затем, удивительно осмелев (благо, комнату освещало только неверное пламя камина), рассказал все свои жуткие приключения вплоть до мельчайших подробностей. Старая леди слушала его сперва с добродушно-недоверчивой улыбкой и задавала ехидные вопросы по поводу попойки в Палмерзтауне, но дальнейший ход рассказа заинтересовывал ее все больше, пока она не погрузилась в него полностью, так что раз или два издала возгласы жалости или благоговейного ужаса. Когда повествование подошло к концу, старая леди опустила погрустневший и суровый взгляд на стол и некоторое время оставалась нечувствительной к окружающему, лишь продолжала усердно поглаживать кошку, потом внезапно подняла глаза на своего сына, майора, и произнесла:
– Клянусь жизнью, Фрэнк, он видел беспутного капитана Деврё.
Майор издал нечленораздельное удивленное восклицание.
– Дом был именно таков, как он описывает. Я ведь не один раз пересказывала тебе эту историю, которую слышала от моей дорогой бабушки, – о несчастной молодой леди, погубленной капитаном Деврё, и об ужасных подозрениях по поводу младенца. Она, бедняжка, умерла от горя в том же доме, а капитан в скором времени был застрелен на дуэли.
Никаких других сведений, которые бы пролили свет на его приключение, Питер больше не получил. Народ догадывался, что мысль о спрятанных, возможно, в старом доме сокровищах не дает ему покоя; частенько видели, как Питер бродил там тайком; за поисками клада и настигла беднягу судьба: однажды он забрался на самый верх, перекрытие не выдержало, Питер свалился на твердую и неровную поверхность; сломав ногу и ребро, он вскорости умер и, как и все прочие герои этих правдивых историй, покоится ныне на маленьком чейплизодском кладбище.
Живописец Шалкен
До нашего времени дошло, причем в хорошем состоянии, одно из самых замечательных полотен живописца Шалкена. На неискушенный взгляд, основная заслуга художника состоит в хитроумной игре света и тени. Я не зря сказал «на неискушенный взгляд», потому что истинное достоинство этой картины заключается не в манере письма, как бы изысканна она ни была, а в портрете, изображенном на ней. На полотне представлено убранство комнаты, напоминающей внутренние покои античного храма. Передний план отдан изображению женской фигуры в просторном белом одеянии, край которого прикрывает лицо наподобие вуали. Обстановка мрачной залы дышит религиозной торжественностью, однако покрой платья не имеет ничего общего с обрядовой строгостью. В руке женщина держит лампу, единственный источник света, озаряющего ее лицо. Губы красавицы изогнулись в лукавой улыбке, так свойственной хорошеньким женщинам, когда они задумают какую-нибудь шалость. На заднем плане, погруженном в сумрак, нарушаемый лишь тусклым отблеском угасающего очага, что выхватывает из мрака фигуру женщины, стоит мужчина в костюме старинного фламандского покроя. Его что-то встревожило, он настороженно положил руку на эфес шпаги, готовый пустить оружие в ход.
Есть на свете картины, при взгляде на которые мы, не знаю уж каким образом, сразу понимаем, что на них изображено не просто сочетание идеальных форм и линий, возникающих в воображении художника, а подлинные, существовавшие когда-то лица, сцены, люди. Такое ощущение реальности происходящего вызывает у зрителя и эта удивительная картина.
Первое впечатление вас не обманывает: художник увековечил на своем полотне действительное, и очень загадочное, происшествие, а женская фигура представляет собой точный портрет Розы Вельдеркауст, племянницы Герарда Доу, первой и, полагаю, единственной возлюбленной Годфри Шалкена. Мой прапрадедушка хорошо знал живописца; от Шалкена он услышал таинственную историю картины, от него же получил ее в посмертный дар. И само полотно, и его история стали фамильным достоянием моей семьи; я расскажу ее в том виде, в каком она передается из уст в уста, от поколения к поколению.
Вряд ли найдутся на свете люди, которым романтические одеяния были бы менее к лицу, чем неуклюжей деревенщине Шалкену – самому неотесанному, но при этом самому искусному из живописцев, картины которого вызывают у ценителей наших дней восторг столь же бурный, сколь сильное отвращение внушали манеры художника его утонченным современникам. Тем не менее этот простолюдин, упрямый, неопрятный грубиян, в лучшие свои дни, на гребне славы, был героем пылкого, тайного, удивительного романа.
В дни своего ученичества у бессмертного Герарда Доува Шалкен был очень молод и, невзирая на внешнюю флегматичность, однажды влюбился по уши в очаровательную племянницу богатого мастера. Роза Вельдеркауст была еще моложе его, ей не исполнилось и семнадцати. Если легенда говорит правду, трудно было сыскать на свете девушку прелестнее Розы: нежная и мягкая, она походила на белокурую фею из фламандских сказок. Юный художник влюбился всей душой, и пылкие восторги его были вознаграждены. Он объяснился в любви и услышал ответное робкое признание. Не было на свете художника счастливее него. Однако нашлись обстоятельства, омрачившие бурную радость юноши: он был беден и незнатен. Шалкен не осмеливался просить у старого Герарда руки прелестной воспитанницы. Сначала нужно было добиться признания и достатка.
Впереди его ждало немало суровых испытаний. Художнику предстояло в одиночку создавать себе положение в свете, где обстоятельства складывались отнюдь не в его пользу. Однако он завоевал сердце дражайшей Розы Вельдеркауст и считал себя на полпути к победе. Стоит ли говорить, что усердие его было вознаграждено; доказательством тому служит всемирная слава художника, не поблекшая и поныне.
Однако усердный труд живописца и, что еще хуже, окрылявшие его надежды были загублены в самом разгаре, при обстоятельствах столь странных и загадочных, что любые попытки разобраться в них неизменно заходили в тупик, а сами события тех дней теряются в дымке мистического ужаса.
Однажды вечером Шалкен задержался в мастерской дольше своих коллег-учеников и в одиночестве заканчивал работу. Когда яркий дневной свет померк, он отложил краски и занялся карандашным эскизом, над которым в последние дни трудился чрезвычайно старательно. Рисунок воплощал искушения святого Антония. Молодому художнику, возможно, недоставало религиозного подъема, однако он достаточно хорошо разбирался в композиции, чтобы остаться недовольным своей работой. Многочисленные подчистки и исправления, которыми пестрели изображения как самого святого, так и дьявола-искусителя, не принесли, однако, желаемого результата. В большой, старомодно обставленной комнате стояла тишина, рядом с Шалкеном не осталось никого из обычных товарищей по работе. Прошел час, подходил к концу другой, а рисунок никак не удавался. Солнце давно зашло, сумерки сгустились в непроглядную ночную мглу. Терпение молодого художника подошло к концу, он, злясь на себя, стоял перед неоконченной работой, запустив руку в длинные волосы, и сжимал кусочек угля, никак не желавший сослужить ему верную службу. Не замечая, что делает, не обращая внимания на уродливые черные полосы, он раздраженно водил углем по широким фламандским штанам.
– Будь проклята эта картина! – в сердцах проговорил юноша. – Будь прокляты и бесы, и дьявол, и сам святой…
В тот же миг позади него, совсем рядом, раздался тихий шорох. Художник резко обернулся и впервые заметил, что за его работой внимательно наблюдает какой-то человек. Ярдах в полутора за спиной у Шалкена стоял высокий старик в плаще и широкополой шляпе. Рука, скрытая в перчатке с широким раструбом, сжимала длинную трость черного дерева, на конце которой тускло поблескивал в сумеречном свете массивный золотой набалдашник. На груди, среди складок плаща, сверкала тяжелая цепь из того же металла. В комнате было так темно, что лицо незнакомца, прикрытое полями шляпы, оказалось совершенно неразличимым. Трудно было оценить возраст незваного гостя, однако, судя по темным седеющим волосам, выбивавшимся из-под шляпы, и по величественной осанке, вряд ли ему было больше шестидесяти. В наряде незнакомца было что-то мрачное и торжественное, а его манера держаться, каменная неподвижность идеально прямой спины вселяли такой трепет, что резкие слова, готовые сорваться с уст рассерженного художника, застыли у него на губах. Едва оправившись от неожиданности, Шалкен вежливо пригласил странного гостя сесть и спросил, не желает ли тот передать его наставнику какое-либо послание.