Джозеф Шеридан Ле Фаню – Коварный гость и другие мистические истории (страница 3)

– Я… Вот что я хочу сказать, мадам. Вам кажется, что ваши несчастья начались или хотя бы усилились, с тех пор как сюда приехала я, – покорно объяснила француженка. – И хотя вы слишком добры, чтобы открыто ставить это мне в упрек, все же, наверное, вам кажется, что я как-то связана с вашими бедами.

– Дорогая мадемуазель, гоните от себя подобные мысли. Вы ко мне несправедливы. – Миссис Марстон накрыла ладонью руку подруги.

Помолчав, хозяйка продолжила:

– Я вспомнила, о чем вы говорите, дорогая мадемуазель. О том, что человек, который мне дороже всего на свете, все сильнее отдаляется от меня. О первом и самом горьком в моей жизни разочаровании, которое с каждым днем становится все безнадежнее.

Миссис Марстон умолкла, и после недолгой паузы гувернантка сказала:

– Я и сама очень суеверна, мадам, поэтому мелькнуло в мыслях, что вы видите во мне предвестницу беды, и эта мысль меня очень огорчила. Огорчила так сильно, что я даже собиралась уехать от вас, мадам; теперь могу откровенно сказать об этом. Но вы развеяли мои сомнения, и я снова счастлива.

– Дорогая мадемуазель! – Леди встала и поцеловала в щеку свою смиренную подругу. – Никогда, никогда больше об этом не говорите! Бог свидетель, у меня слишком мало друзей, чтобы я могла легко расстаться с самой доброй и нежной из них. Вы даже не представляете, какое утешение я нахожу в вашем теплом сочувствии, как я ценю вашу привязанность, моя бедная мадемуазель.

Юная француженка встала, опустив глаза, и радостно улыбнулась, показав ямочки на щеках. Миссис Марстон поднялась вместе с ней, поцеловала, и та робко ответила на объятия своей доброй госпожи. На миг ее гибкие руки обвили стан почтенной леди, и гувернантка прошептала:

– О мадам, вы меня утешили! Теперь я счастлива!

Если бы в этот миг ангел-разоблачитель Итуриил тронул своим небесным копьем юную красавицу, исполненную благодарности и любви, сохранила бы она свой непорочный облик? Внимательный зритель заметил бы странный огонек, блеснувший в ее глазах. По ее лицу пробежала тень, и в тот миг, когда она, обвив руками шею доброй леди, шептала: «О мадам, вы меня утешили! Теперь я счастлива!» – выражение ее лица было далеко не ангельским. На краткий миг внимательный зритель непременно заметил бы змею, гибкую и яркую, которая обвила кольцами свою благодетельницу и тихо шепчет ей на ухо.

Через несколько мгновений мадемуазель снова очутилась одна в своей комнате. Она закрыла дверь на засов, взяла из несессера полученное утром письмо, опустилась в кресло и внимательно прочитала. Чтение прерывалось долгими периодами глубоких раздумий; проведя за этим занятием целый час, она тщательно запечатала письмо, убрала его обратно в несессер и, разгладив лоб и весело улыбнувшись, пригласила свою прелестную ученицу на прогулку.

Перенесемся же на несколько дней вперед и сразу перейдем к приезду сэра Уинстона Беркли, произошедшему, как и положено, вечером назначенного дня. Баронет вышел из своей кареты незадолго до часа, когда обитатели Грей-Фореста вместе усаживались за ужин. Посвятив несколько минут приведению себя в порядок при помощи опытного лакея, сей достойный джентльмен стал готов во всей красе появиться перед семейным собранием.

Сэр Уинстон Беркли был джентльменом до мозга костей. Довольно высокий, хорошо сложенный, он держался легко и беззаботно. В его лице имелось что-то неуловимо аристократическое, хотя годы оставили на нем более сильный отпечаток, чем можно было ожидать. Но сэр Уинстон был сластолюбцем, и, как он ни старался скрыть следы излишеств, они все равно были хорошо заметны на лице пятидесятилетнего красавца. Одетый с иголочки, веселый и жизнерадостный, он, едва переступив порог, почувствовал себя как дома. Разумеется, истинной сердечности тут не было и в помине; но мистер Марстон, как и подобает человеку с хорошим воспитанием, заключил родственника в объятия, и баронет, кажется, был готов подружиться со всеми присутствующими и проявить довольство всем, что происходит. Войдя в гостиную, он завел веселый разговор с мистером и миссис Марстон и их очаровательной дочерью. Не прошло и пяти минут, как появилась мадемуазель де Баррас. Она шагнула к миссис Марстон, и сэр Уинстон, поднявшись, окинул ее взглядом, полным восхищения, и вполголоса спросил Марстона:

– А это кто?

– Это мадемуазель де Баррас, гувернантка моей дочери и компаньонка миссис Марстон, – сухо представил Марстон.

– Ага! – воскликнул сэр Уинстон. – Я так и думал, что вас дома всего трое, и не ошибся. Ваш сын учится в Кембридже; я слышал это от нашего старого друга Джека Мэнбери. У Джека сын тоже там. Право слово, Дик, кажется, всего неделя прошла с тех пор, как мы вместе сидели там за партами.

– Да. – Марстон мрачно глядел в огонь, как будто в дыму и мерцании видел призраки впустую потраченного времени и упущенных возможностей. – Но знаешь, Уинстон, я не люблю оглядываться на те времена. Прошлое для меня – череда неудач и дурных событий.

– Да что ты за свинья неблагодарная! – весело вскричал сэр Уинстон, обернулся спиной к огню и окинул взглядом просторную и красивую, хоть и несколько запущенную комнату. – Я уже хотел было поздравить тебя с обладанием лучшим парком и благороднейшим поместьем во всем Чешире, а ты вдруг начал ворчать. Право же, Дик, в ответ на твое хныканье могу только сказать, что мне тебя совсем не жалко, потому что на свете очень много людей, которые искренне позавидовали бы тебе.

Вопреки его бодрым заверениям, Марстон хранил угрюмое молчание. Однако уже подали ужин, и небольшая компания заняла свои места за столом.

– Прости, Уинстон, не могу предложить тебе никаких развлечений, – сказал Марстон. – Разве что рыбалка тут хорошая, если ты ею увлекаешься. В твоем распоряжении три мили ручья, в котором прекрасно ловится форель.

– Дорогой друг, я простой лондонец, – ответствовал сэр Уинстон. – У меня нет никаких особых увлечений, я их никогда не пробовал и не хочу начинать. Нет, Дик, мне куда больше по вкусу прогулки на свежем воздухе по твоим замечательным окрестностям. Три года назад, когда я был в Руане…

– В Руане? Мадемуазель наверняка выслушает вас с большим интересом. Она там родилась, – перебил Марстон, взглянув на француженку.

– Да… В Руане… Да, – заметно смутилась мадемуазель.

Сэр Уинстон, кажется, на миг тоже растерялся, но быстро пришел в себя и стал излагать детали своих приключений в этом славном нормандском городе.

Марстон хорошо знал сэра Уинстона и пришел к совершенно правильному выводу, что долгие путешествия по свету могли лишь усилить его эгоизм и ожесточить сердце, однако вряд ли были способны улучшить его характер, изначально недостойный и бесчувственный. Больше того, он знал, что его богатый кузен имел настоящий талант на мелкие хитрости, при помощи которых человек праздный и легкомысленный маскирует свои неприглядные проделки; и что сэр Уинстон никогда ничего не предпримет без конкретных намерений, в центре которых всегда стоит его собственное удовольствие.

Этот визит сильно озадачил Марстона и даже вселил смутную тревогу. Не кроются ли в его правах на Грей-Форест какие-либо тайные изъяны? Ему смутно вспоминались некие неприятные сомнения: в детстве он слышал в семье перешептывания о чем-то подобном. Так ли это? И мог ли баронет совершить свой неожиданный визит, просто чтобы лично изучить состояние поместья, которое скоро перейдет в его законное владение? Природа этих подозрений хорошо отражает мнение Марстона о характере своего кузена. Время от времени он терзался этими сомнениями; однако, стоило ему вспомнить о мимолетном, но необъяснимом смятении мадемуазель де Баррас при упоминании о Руане – смятении, которое на миг разделил даже сам баронет, – как в темных глубинах его разума зарождались подозрения совсем иного рода. Он терялся в догадках и иногда даже сожалел, что согласился принять кузена в своем доме.

Хотя сэр Уинстон вел себя так, словно был уверен, что в Грей-Форесте его считают самым желанным гостем, на самом деле он прекрасно понимал истинные чувства владельца поместья. И если он поставил себе целью задержаться как можно дольше и хотел, чтобы радушные хозяева тоже пожелали отложить его отъезд, то, без сомнения, предпринял для этого самые действенные меры.

По вечерам небольшая обеденная компания расходилась часов в десять, и сэр Уинстон удалялся в свои комнаты. Ему не составило труда уговорить Марстона на тихую партию в пикет. И в своих покоях, блаженно расслабившись в халате и шлепанцах, он засиживался с хозяином за карточной игрой иногда до часу-другого пополуночи. Сэр Уинстон был неимоверно богат и не стеснялся в расходах. Ставки, на которые шла игра, постепенно росли, доходя до немалых размеров, однако в его глазах не стоили даже упоминания. Марстон, напротив, был беден и играл со взором рыси и аппетитом акулы. Легкость и добродушие, с которыми сэр Уинстон проигрывал значительные суммы, не остались без одобрения его партнера, собиравшего золотой урожай, как легко понять, безо всякого сожаления и урона для своей гордости и независимости. Если он иногда и подозревал, что гость проигрывает с гораздо большей охотой, чем выигрывает, то старался не замечать этого и вечер за вечером требовал продолжения партии, якобы предоставляя сэру Уинстону шанс отыграться; иными словами, ждал его новых проигрышей. Все это вполне устраивало Марстона, и постепенно он стал относиться к гостю гораздо радушнее, чем вначале.