Джозеф Шеридан Ле Фаню – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 14)

– Гляди вперед! – крикнул я: думал, на нас что-то надвигается.

А случилось вот что. Мы оглянулись вперед, через борт, и перестали грести. Лодка остановилась. Я обернулся к Филипу – он все так же под нос бормочет.

«Сам с собой разговаривает. Рехнулся, поди, бедняга», – подумал я.

Но дело было не в этом. Из воды, прямо у планшира, высунулось что-то белое, вроде руки. О господи! Он перегнулся через борт и схватил ее. Свесился через планшир; не успел я и глазом моргнуть, как она его под воду утянула. У меня и веревки не было ему бросить, да я и не успел бы: он тотчас в глубину ушел. Я – за ним. Три раза нырял, но в конце концов вытянул за волосы. Вот он, бедолага! Все равно что на дне моря лежит.

Едва Том Марлин закончил свой рассказ, то и дело прерывавшийся ревом бури и раскатами грома, что рокотал прямо над крышей, подобно хоровому припеву печальной баллады, как вдруг резкий звон дверного колокольчика и едва слышный стук возвестили о прибытии нового гостя.

Глава XI

Сон сэра Бейла

В старую буфетную вошел доктор Торви. Теплое пальто на нем было наглухо застегнуто до самого подбородка, шею обматывал многоцветный шарф.

– Говорят, с беднягой Фельтрэмом приключилось несчастье? – обратился он к сэру Бейлу и направился к кровати, стягивая на ходу перчатки. –  Вижу, вы его согрели – правильно. Изо рта вытекло много воды. Поверните его немного, вот так. Что такое? Ого! – Доктор взял Филипа за руку и пошевелил его члены. – Больше часа прошло. Боюсь, тут мало что удастся сделать. – Проведя ладонью по руке Филипа Фельтрэма до самых пальцев, он покачал головой и вполголоса шепнул на ухо сэру Бейлу Мардайксу: – Видите, уже наступило трупное окоченение. Как ни прискорбно, мой друг, с ним все кончено, он скончался. Оставьте бесплодные попытки. Миссис Джулапер, подойдите сюда. Видели вы когда-нибудь покойника? Посмотрите на его глаза, его рот. Вам следовало бы с полувзгляда распознать смерть. И знаете, – доверительно шепнул он сэру Бейлу, – пытаться вернуть его к жизни – мартышкин труд.

Доктор обменялся еще парой слов с баронетом и выслушал его рассказ, то и дело одобрительно кивая:

– Совершенно верно; лучше и придумать нельзя; превосходно, сэр, – и так далее в том же духе. Наконец, под рыдания доброй миссис Джулапер и дружные всхлипы прислуги рангом пониже, доктор подошел к кровати, поправил одеяло и, украдкой бросая взгляд на мертвое лицо, обратился к присутствующим со следующей речью – «дабы утешить грешные души», как писали сочинители старинных трактатов:

– Вы, господа, сделали для спасения бедняги все возможное. Не стоит себя упрекать. Даже лучший из врачей не порекомендовал бы иного. Все было исполнено наилучшим образом. Не знаю, что еще можно было бы сделать. Если бы я был здесь, не знаю даже… Горячие кирпичи… соль тоже неплохая штука. Повторяю, не могу утверждать, будто вы что-то упустили из виду. – Он взглянул на покойного. – Видите, – доктор пошевелил холодными мертвыми пальцами – они упрямо вернулись в прежнее положение, – можно с уверенностью сказать, что несчастный был мертв еще до того, как вы его сюда принесли. Так что с той минуты, когда его положили на эту кровать, ни о каком пагубном промедлении не может быть и речи. Сэр Бейл, если вам нужно передать какие-либо указания в Голден-Фрайерс, рад буду сослужить вам службу.

– Нет, благодарю вас. Бедняга, какой печальный конец! Поднимемся ко мне в кабинет, доктор Торви, и поговорим немного. О, какая жалость! Вам непременно нужно выпить бокал шерри или портвейна – портвейн у нас и впрямь недурен. Какой грустный конец, прямо в голове не укладывается! Принесите нам шерри и портвейна. Миссис Джулапер, будьте добры, проследите, чтобы все было сделано как надо. Накормите Марлина и остальных ужином и угостите добрым вином. Марлин, вы слишком долго находитесь в мокрой одежде. Вам надо переодеться.

Расточая направо и налево любезные слова, сэр Бейл отвел доктора в библиотеку, где находился в минуту получения печального известия. Баронет был само радушие. Он рассказал мистеру Торви собственную версию того, что произошло между ним и Филипом Фельтрэмом, выставив себя в самом выгодном свете, и долго ублажал доктора портвейном и льстивыми разговорами: в эти минуты сэр Бейл не мог позволить себе потерять ни единого союзника, способного замолвить за него доброе слово, а доктор Торви был союзником весьма ценным: он по тому или иному поводу навещал каждый дом в округе по меньшей мере раз в три месяца и слыл отъявленным сплетником.

Короче говоря, когда наступило время прощаться, доктор отбыл в Голден-Фрайерс, будучи весьма высокого мнения о сэре Бейле, еще более высокого – о его портвейне, самого же высокого – о самом себе. Пребывая в превосходном настроении, он не обращал внимания на ветер, хлеставший в лицо, и бросал вызов разбушевавшейся стихии в ироикомических тирадах, произносимых слегка заплетающимся языком. Громы и молнии казались ему не более чем нарядным фейерверком на празднике жизни; и, будь у него хоть малейшая надежда застать своих приятелей в «Святом Георгии и Драконе», он немедля отправился бы в трактир и рассказал о ночной трагедии, не преминув отметить, какой, оказывается, хороший человек сэр Бейл и каким дураком, если не сказать хуже, выставил себя несчастный Филип Фельтрэм.

Но в «Святом Георгии и Драконе» в ту ночь было тихо. В безмолвных комнатах эхом отдавались раскаты грома; свет за широкими окнами, в чьих многочисленных створках отражались вспышки молний, был потушен. Доктор отправился домой, к миссис Торви, и привел ее в восторг удивительным рассказом о ночных чудесах.

Сэр Бейл терзался приступом некоего чувства, менее утонченного и более эгоистического, чем совесть. Он ничуть не сожалел о том, что Филип Фельтрэм исчез с его пути. Секретарь мог в любую минуту начать не к месту болтать языком, и как тогда заставить его замолчать? Что может заткнуть ему рот лучше, чем горка земли, любезно уготованная судьбой? Но сэр Бейл боялся, что в трагедии обвинят его. Нет на свете человека, который не дорожил бы мнением окружающих. Видя, как соседи любили Фельтрэма и какие соболезнования вызвала в округе его смерть, сэр Бейл не желал возбуждать сплетни о том, что он-де сделал жизнь Филипа невыносимой и тем самым довел его до крайности.

Первый приступ панического страха утих. Час был поздний, сэр Бейл написал много писем и очень устал. Неудивительно, что, придвинув кресло к камину, он стал клевать носом и вскоре задремал.

Гроза начала медленно уходить прочь. Раскаты грома отдавались в глубоких ущельях далеких Долнесских гор, сердитый рев урагана перешел в скорбные всхлипы и завывания, убаюкивавшие не хуже колыбельной.

Следовательно, ничто не мешало сэру Бейлу спокойно спать там, где его настигла дремота, разве что голова его неудобно свешивалась набок; возможно, это и послужило причиной его удивительного сновидения.

Это был один из тех снов, когда нам кажется, что мы не заснули и продолжаем бодрствовать; сэр Бейл полагал, что по-прежнему сидит в кресле у себя в комнате. Ему чудилось, что он встал, взял свечу и отправился по длинным коридорам в старую буфетную, где лежал Филип Фельтрэм. В доме царило полное безмолвие. До баронета доносился стрекот сверчков на кухне, тиканье стенных часов казалось гулким, как удары колокола. Он открыл дверь в буфетную – внутри было темно, если не считать свечи у него в руке. Тело Филипа Фельтрэма лежало там, где его оставили; доброе лицо, тронутое печатью смерти, было обращено вверх, губы побелели. В глубоких морщинах застыло такое страдание, что сэр Бейл поспешно натянул одеяло на лицо покойного, которое, казалось, молча укоряло его. «Уйдет в слабости», – повторил сэр Бейл слова «чокнутого сэра» Хью Кресуэлла, и чей-то тихий голос прошелестел, тяжело вздохнув, совсем рядом с ним: «Вернется в силе!» Сэр Бейл обернулся, но в комнате никого не было. Свет начал меркнуть, на баронета навалился суеверный ужас, и тут ему почудилось, что тело под одеялом пошевелилось. Баронет попятился к двери, не в силах оторвать глаз от покойника, и вдруг из-под кровати вылезла огромная черная обезьяна. Она прыгнула на баронета и, схватив за горло, принялась душить. В тот же миг воздух наполнился звоном тысячи голосов. Они окликали его, проклинали, смеялись в лицо. Задыхаясь от невыносимой муки, сэр Бейл проснулся.

Что же разбудило баронета? Отзвуки приснившихся голосов или же настоящие крики? По длинным коридорам разносились отчаянные вопли, пронзительный визг, исполненный такого ужаса, что сэр Бейл похолодел, считая, что его чудовищный сон продолжается наяву.

А случилось вот что.

Глава XII

Марселла Блай и Джудит Уэйл на страже

Распив с сэром Бейлом бутылку портвейна, доктор снова спустился в буфетную, где покоился несчастный Филип Фельтрэм.

Миссис Джулапер осушила слезы и снова принялась за работу, а две старушки обмыли тело, уложили на узкую кровать, возле которой час назад домашние хлопотали, пытаясь раздуть в несчастном возможную искру жизни, и приготовились к всенощному бдению. Старушки очень походили друг на друга: обе тощие, скрюченные, болезненно-желтые и на удивление морщинистые, они напоминали уродливых злобных ведьм.