Джозеф О'Коннор – Звезда морей (страница 70)
— И недели две, а лучше месяц воздержитесь от всего, что требует телесного напряжения. От супружеского долга и прочего.
— Понимаю.
Монктон понизил голос и добавил с неожиданной грустью:
— Эта гадость передается дамам. А у дам, увы, ее вылечить куда сложнее. У них устройство другое. Так просто не доберешься.
— Ясно.
Дэвидсон подтянул брюки, застегнул рубашку. Жалобно скрипнули половицы, точно дерево тоже терпело боль. Он заметил, что доктор не сводит с него взгляда. И улыбается, но глаза его серьезны.
— А это что такое? У вас на животе.
— Ах, это. — Дэвидсон опустил глаза. — Да прыщ какой-то.
— Болит?
— Нет-нет. Я про него и забыл. У меня время от времени такое бывает.
— Позвольте взглянуть, раз уж вы здесь. Будьте любезны, расстегните рубаху.
— Уверяю вас, там ничего страшного.
— И тем не менее. Раз уж вы здесь. Разумнее осмотреть.
В голосе его слышалась настойчивость, противиться которой было трудно. Лорд Куинсгроув расстегнул рубашку и вновь прижался ягодицами к спинке стула. Доктор подвинул себе табурет, сел.
— Черт возьми, — пробормотал он. — До чего же здесь темно.
— Быть может, я могу вам как-то помочь?
— Подержите лампу, если не трудно. Хорошо?
Дэвидсон взял лампу, поднял до своего пояса, резкий керосиновый запах ударил ему в нос. Доктор ощупывал его, осторожно растягивая кожу вокруг покрытого коркой волдыря. Он сидел очень близко, пациент чувствовал на животе его теплое дыхание и невольно думал о том, что докторам мы позволяем больше вольностей, чем всем прочим. Монктон попросил не шевелиться, и Дэвидсон послушно замер. Доктор протянул руку к потрепанному саквояжу, достал лупу и стопку марли.
Некоторое время он молча осматривал пациента. Наконец спокойно спросил:
— Других ранок у вас нет? Или сыпи? Или чего-нибудь в этом роде?
— Несколько лет назад было что-то подобное. Боюсь, это наследственное.
Доктор поднял глаза и вопросительно посмотрел на Дэвидсона.
— Экзема, — пояснил Дэвидсон. — Мой покойный отец страдал от такой же напасти Конечно, он много лет провел в море Он приписывал эту болезнь недостатку фруктов в рационе.
— У вас бывала сыпь на ладонях или подошвах?
— Да, бывала. Но очень давно.
— Как давно?
— Лет пять ил и шесть. Сама прошла.
— А боль в горле? Приступы головокружения?
— Время от времени.
— Видите хорошо?
Дэвидсон отрывисто рассмеялся.
— Порой я слышу, что мне нужны очки. Обычно от моей дорогой жены. Но и этим ее советом я тоже пренебрегаю.
— Ох уж эти женщины, — улыбнулся Монктон, — никакого от них покоя.
— Да.
— И все равно мы любим этих занудных мегер.
Он встал, вновь вымыл руки, тщательно вытер марлей. Закончив, взял марлю щипцами, поднес к лампе и держал, пока марля не сгорела дотла. Эта предосторожность встревожила Дэвидсона. Чего опасается доктор?
— От этой заразы есть примочка, — сказал пациент. — Отец ею лечился. Кажется, со смитсонитом. Розоватая такая.
— Верно. С цинком и окисью железа.
— Она самая. Вот я дурак, забыл взять ее с собою. Быть может, найдется в вашем арсенале?
Доктор повернулся и серьезно посмотрел на него.
— Лорд Куинсгроув, мне понадобится помощь сестры, чтобы вас осмотреть и сделать записи. Скорее всего, ничего страшного, но я хочу убедиться. Уверяю вас, стесняться тут нечего. Сестра моя исключительно благоразумна и вдобавок прекрасно обучена.
По бедру Дэвидсона сползла капля пота.
— Хорошо.
Монктон быстро вышел.
Лорд Куинсгроув услышал топот по палубе. Подошел к стене, к темному зеркалу. Под верхний правый угол рамы красного дерева подсунули вырезку из газеты. Анонсы грядущего нью-йоркского оперного сезона.
С палубы донесся задорный гомон. Он подошел к иллюминатору, выглянул в темноту. Вдали светился красный огонек. Маяк в Галифаксе. Побережье Новой Шотландии.
Вернулся доктор с сестрой. Монктон смотрел озабоченно и угрюмо.
— Разденьтесь догола и лягте вот сюда.
— Зачем?
— Вам не о чем беспокоиться, — вмешалась миссис Дарлингтон. — Как будете готовы, ложитесь. Все будет хорошо.
Они ушли в тесную соседнюю каюту. Он быстро разделся, разулся, взял одежду и обувь и последовал за ними. В каюте было очень холодно и пахло смолой. Босыми ногами он чувствовал липкие половицы. Доктор снял с койки одеяло, повесил на крюк лампу.
— Лягте сюда, пожалуйста. Это недолго.
Монктон встал по одну сторону от койки, его сестра по другую. Они принялись осматривать его — тщательно, дюйм за дюймом. Грудную клетку и пах. Подмышки и бедра. За ушами. Живот и кожу головы. Под языком. Десна. Каким то инструментом раздвинули ноздри, зажгли свечу, чтобы осмотреть носовые ходы. Время от времени доктор что-то говорил сестре, она делала записи в тетради. На палубе горланили шанти. Доктор жестом показал Дэвидсону, что нужно перевернуться на живот.
— Именно так, милорд. А теперь расслабьтесь.
Дэвидсон почувствовал, как они щупают его спину, напряженные, точно натянутая проволока, плечи, ноги, ступни, между пальцами ног, между ягодицами. Он вообразил, будто видит собственное тело с высоты: его осматривают, склонив головы, перешептываются, руки порхают по его телу, как птицы.
В тесной каютке слышалось молитвенное бормотание, слов лорд Куинсгроув не понимал: туберкулез легких. Уртикария. Десквамация. Герпес. Бормотание убаюкивало, а он так утомился, что начал засыпать. Громада корабля тянула его вниз, к матери. Он остро ощутил тяжесть своего скелета, койку, поддерживавшую его усталое тело. Море немного успокоилось. Боль утихла. Вдруг он осознал, что к нему никто не прикасается. Он открыл глаза, доктора не было.
Миссис Дарлингтон мягко проговорила:
— Можете одеваться, лорд Куинсгроув. Спасибо.
Дэвидсон поднялся с койки, сделал, что велено. Его охватила усталость, граничащая с изнеможением. Ему захотелось уйти прочь из каюты хирурга, прогуляться по палубе, глотнуть соленого морского воздуха. Полюбоваться золотистыми огоньками суши.
Без сюртука, в одной рубашке он вернулся в большую каюту и отрывисто спросил:
— Сколько я вам должен, Монктон?
Доктор точно не слышал его. Монктон отошел к столу, на котором стоял глобус, и рассеянно крутил его. Матросы пели. Глобус свистел. Монктон коснулся Африки, остановил глобус.
— Вилли? — окликнула его сестра. — Его светлость задал тебе вопрос.
Монктон обернулся. Он был бледен.
— Лорд Куинсгроув, — тихо произнес он. — У вас сифилис.