Джозеф Кэмпбелл – Богини: тайны женской божественной сущности (страница 48)

Рис. 150. Чаша для евхаристии (резьба по камню, византийская Греция, XIII в.)

На этой небольшой печати, которая называется Орфей Бахус распятый (рис. 151), объединились языческий и христианский образы. Здесь мы видим распятого Орфея, над ним лунный полумесяц и семь звезд на райском небесном своде.

Семь звезд здесь символизируют созвездие Плеяд, с древности известное как Орфеева Лира; крест, кроме заложенного в него христианского смысла, изображает главные звезды в созвездии Ориона, известном также как созвездие Диониса. Лунный полумесяц постоянно то растет, то убывает, пребывая в состоянии затмения три дня, подобно тому, как Христос три дня пребывал в гробнице.[171]

Рис. 151. Орфей Бахус распятый (цилиндрическая печать, Византия, Греция, 300 г. до н. э.)

Перед нами гравюра Альбрехта Дюрера, на которой изображено распятие (рис. 152). А на небосводе мы одновременно видим и луну, и солнце. Здесь снова звучит тема двух сознаний, которые сливаются воедино: лунное сознание, замкнутое в сфере времени и пространства, и свободное солнечное сознание.

Осознав это, вы задаете себе вопрос: «Кто я?» И отвечаете: «Я – то, что заключено в теле». Но лучше ответить так: «Я – сознание». И тогда вы попадаете в область солнечного сознания и можете с благодарностью отпустить свое бренное тело. Так отпустил свое тело Христос и отошел к Отцу своему. Отец и Сын являются аналогией с пятнадцатой ночью лунного месяца, когда солнце заходит, а луна восходит в один и тот же миг, и они смотрят друг на друга поверх нашего мира, а потом луна начинает убывать, чтобы вновь возродиться.

Рис. 152. Распятие (гравюра, Германия, 1495–1498 гг.)

Воды бессмертия выходят из ран в теле того, кто пожертвовал своим телом, а древний череп Адама был омыт кровью Спасителя, нового Адама, совершившего искупление грехов. Дюрер объединяет в своей гравюре древнего Адама, нового Адама, воды бессмертия, лунный и солнечный календарь в одном символическом изображении.

Такова, в целом, история мистерий, проникших в традиции христианства из древней языческой системы. Я полагаю, что христианство ближе к античной Греции, чем к традициям иудеев. Вся тема непорочного зачатия противоречит канонам иудаизма, но сродни античной традиции. Голубь слетает с небес к Марии, лебедь спускается с небес к Леде; и рождение Христа, как и рождение Елены, – одно из самых прекрасных и вызывающих преклонение изображений человеческого тела и духа, какие только знал мир. Есть одна общая мифология, и гностические и герметические мыслители раннехристианской эры это осознавали, выразив эту мысль в изображениях на всех этих чашах и мозаиках.

Возвращаясь на как минимум 9000 лет назад, в эпоху зарождения сельского хозяйства на Ближнем Востоке и в древней Европе, мы сталкиваемся с традициями, где господствовала Богиня и ее дитя, которое погибало, а потом воскресало вновь. То есть мы рождаемся от нее, возвращаемся к ней и покоимся в ней с миром. Эту традицию сохранили в культах древней Месопотамии, Египта, и потом она проникла в античный мир, прежде чем ее смысл стало нести нам христианское вероучение.

В 1493 г. некто Франкино Гафури опубликовал в книге под названием «Practica Musicae» («Музыкальная практика») следующую схему (рис. 153), где мы видим классическое изображение трансформации души и постепенные стадии просветления, которые она переживает.[172]

Аполлон восседает наверху, а три грации танцуют перед ним. В руке он держит лиру, которая играет музыку Вселенной, а рядом изображен рог изобилия. Надпись над головой Аполлона гласит: «Энергия Аполлонова ума присутствует везде посредством муз». Это энергия просветленного сознания. Музы вдохновляют на творчество, а источник их энергии – грации. Грации изображены обнаженными, поскольку нагота символизирует отказ от покровов времени и пространства, а музы, воплощающие послание голой правды миру, облачены в покровы форм физического мира. В сфере времени тайна укрыта покровом, а в вечности она обнажена.

Грации представляют три ипостаси Афродиты, древней богини, связанной с Аполлоном. Она его шакти, а грации – ее воплощения, они питают и приводят в движение энергии нашего мира. Евфросина воплощает радость и свет, который приходит в мир от девяти муз. Аглая, чье имя обозначает «великолепие», символизирует энергию, которая возвращается к божеству. Талия, чье имя обозначает «изобилие», объединяет их обеих. Таким образом, в наш мир проникает сияющее сознание Аполлона.

Центральная фигура здесь – огромный змей, хвост которого – Цербер, трехглавый пес, страж подземного мира. Девятую музу тоже зовут Талия, она изображена и под головой Цербера, и как грация, стоящая в центре. Когда она находится под порогом Земли, ее именуют Молчаливая Талия. Отчего ее не слышно? Оттого, что мы боимся трехглавого пса, подобного тем трем тварям, угрожавшим Данте, сделавшему первый шаг в темный девственный лес, «земную жизнь пройдя до половины». В центре – львиная голова, символизирующая солнечное пламя, – грозный огонь дня сегодняшнего, наше настоящее и наш страх расстаться с ним. Цепляетесь вы за свое прошлое или позволите пламени дня сегодняшнего переплавить себя в нечто новое?

Рис. 153. Practica Musicae (печатная книга, эпоха Ренессанса, Италия, 1496 г.)

Вы живете в настоящем, воспринимая его в категориях своего прошлого, но странствие души начинается, когда вы отказываетесь от собственного «Я» и открываетесь тому, что разрушит вас прежних и подтолкнет вас к тому, кем вы можете стать. Вы не приемлете укус смерти, и потому не слышите песнь Вселенной. Поэтому Талия молчит.

Справа от львиной головы изображена волчья голова, она символизирует страх перед ходом времени. Будущее отнимает то, что у вас есть. Данте называет это состояние abaras, когда у вас отнимают что-то ценное, за что вы держитесь, и потому вы не можете открыться своему будущему. В страхе перед этим человек отступает.

Справа изображена голова собаки, которая символизирует желание и надежду на будущее. Мы цепляемся за свое эго оттого, что нами руководят страх и желание, а цель инициации – освободить человека от этих чувств. Нас привязывает к себе настоящее, прошлое и будущее, так мы и оказываемся привязаны к нашему эго. Помните изображение змеи, кусающей Пелея за ахиллово сухожилие (рис. 139)? «Пусть змея смерти укусит вас за пятку, и тогда вы услышите пение муз». Когда вы умерли для собственного эго и рационального сознания, в вас просыпается интуиция, то есть вы слышите песню музы. Это в вас снова пробудилась сила женственности.

Бхадараньяка-упанишада повествует об одной истории – о том, как Брахман, Всеобщее Я, само не знало о себе. Оно просто было, и все. Потом оно произнесло: «Атман» («Я») – и испугалось. С рождением эго просыпается и страх, изображенный здесь в виде волка.

И тогда атман стал рассуждать: «Чего же я боюсь, ведь здесь, кроме меня, никого нет?» И он задумался о собственном одиночестве. Он захотел, чтобы рядом появился кто-то еще, и страстно желал этого, что символизирует собака на изображении. Как только появляется эго, сразу же появляются и страх, и желание.

Когда Будда уселся под деревом Бодхи, его стали искушать три дочери бога чувственного желания, Повелителя Камы. Их имена были Желание, Осуществление и Сожаление. Поскольку Будда более не отождествлял себя со своим эго, а лишь с сознанием, наполнявшим и его, и эти три создания, то он и с места не стронулся. Потом он прошел испытание страхом, когда устрашающий бог смерти Мара наслал на него свое войско. И снова Будда не сдвинулся с места, он не держался за свое эго и постиг тайну бессмертия.

Пока мы связаны с эго, нас тянет вниз, к головам Цербера, и нам не слышен голос бессмертия и сознания Вселенной.

Засунув свою голову в пасть льва, вы услышите песнь природы. Поэтому Талия – это муза сельской, пасторальной поэзии окружающей природы, овец, львов, деревьев, трав и гор.

В книге Кнута Расмуссена[173] об эскимосах и шаманах, с которыми он встречался, есть замечательный эпизод. Один старый шаман по имени Наджагнег признался, что придумал множество хитроумных устройств и мифов о духах для того, чтобы отпугнуть своих соседей, которые его беспокоили.

Расмуссен спросил у него: «А это те же самые духи, которыми ты, как утверждаешь, овладел? А ты хоть в кого-то из них по-настоящему веришь?»

И Наджагнег ему ответил: «Да, есть дух, которого мы называем Сила, которого нельзя объяснить никакими словами: это очень сильный дух, повелитель Вселенной, погоды, всего живого на земле. Он такой могущественный, что говорит с человеком не словами, а штормами, снегопадами, ливнями, морскими бурями – всеми теми силами, которых так боится человек. А еще он говорит на языке солнечного света, спокойных морей или устами маленьких невинных детей, которые еще не знают жизни. Когда стоят хорошие времена, Сила молчит и ничего не говорит людям. Он растворяется в своей бесконечной бездне и пребывает там, пока люди не нарушают законов, управляющих жизнью, и просто добывают себе пищу на пропитание. Никто никогда не видел Силу. Место ее пребывания столь таинственно, что она одновременно и всегда вместе с нами, и в то же время невероятно далеко от нас».