Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 91)

К 1200 г., опираясь на уже возникшие к тому времени идеи и концепции, церковные правоведы — канонисты — начали разработку формального понятия естественных прав. Эти представления вскоре прижились в университетах, все более распространенных в тот период (рис. 10.6Б). С течением веков они постепенно проникали и в общегосударственные органы управления. Например, в 1628 и 1689 гг. английский парламент принял Петицию о праве и Билль о правах. Оба документа утверждали права отдельных лиц и парламента в противовес воле монарха. Петиция о праве предвосхищала четыре из десяти поправок к конституции США, вошедших в американский Билль о правах[614].

Чтобы понять, как и почему эти идеи о правах личности возникли именно в это время, надо принять во внимание, как менялась психология людей. Что мобильные в плане выбора места жительства люди, стекавшиеся в городские центры в различных регионах средневековой Европы, думали о законности? Лишенные гарантий безопасности, которые давали родственные связи, и вынужденные ориентироваться в мире обезличенных рынков, конкурирующих организаций и растущей профессиональной специализации, они должны были все больше сосредоточиваться на собственных качествах, намерениях и склонностях. Новая ориентация на аналитическое мышление помогала им в попытках объяснять и обосновывать правила и законы, ссылаясь на внутренние свойства людей, а не на их межличностные связи или происхождение. По мере надобности они выдумывали для упорядочения законов такие невидимые качества, как «права», а не сочиняли законы, исходя из необходимости гармонизировать существующие (унаследованные) отношения.

В отличие от этих ориентированных на отдельную личность процессов в праве средневековой Европы, наказания за преступления в Китае в ту же эпоху зависели от отношений между замешанными в деле людьми. В целом преступления, совершенные против родственников, наказывались более сурово, чем преступления против людей, не состоявших в родстве с преступником, хотя преступления старших родственников против младших влекли меньшие наказания. Даже в Китае XX в. отец мог убить своего сына и получить всего лишь предупреждение, в то время как сын, нанесший увечья отцу или старшему брату, подвергался гораздо более суровому наказанию. Хотя такую асимметрию можно оправдать конфуцианскими принципами и традицией глубокого уважения к старшим, у человека Запада это не очень укладывается в голове. Понять эти доводы мы можем, но большинству из нас они не кажутся убедительными аргументами в пользу основывающегося на отношениях подхода к праву[615].

Давайте теперь взглянем на это с другой стороны. Декларация независимости провозглашает: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»^{12}. Если идея, что люди наделены такими абстрактными свойствами, имеет для вас смысл, то вы, по крайней мере немного, человек Запада. Утверждения о «неотчуждаемых правах» кажутся самоочевидными, если человек (а) склонен аналитически объяснять или оправдывать вещи, ссылаясь на внутренние и непреходящие свойства (а не на отношения или происхождение), и (б) предпочитает отвлеченные правила, которые широко применяются к четко различаемым категориям или классам (например, «землевладелец» или «человек»). Напротив, с точки зрения, характерной для большинства человеческих обществ, представление о том, что каждый человек имеет неотъемлемые права или привилегии, не связанные с его социальными отношениями или происхождением, не является самоочевидным. Да и наука пока не обнаружила в нашей ДНК или где-либо еще никаких «прав». Люди принимают эту идею, потому что она соответствует их определенным культурно-психологическим особенностям[616].

Наряду с разработкой идеи прав личности канонисты начали развивать юридические понятия, связанные с ролью психических состояний при установлении уголовной ответственности. Римское право, равно как и прочие ранние правовые системы, отчасти обращало на них внимание, как правило проводя различие между умышленным и случайным лишением жизни. Но во II тыс. западное право начало придавать психическим состояниям огромное и постоянно растущее значение. Историк-медиевист Брайан Тирни пишет:

Интерес к индивидуальному намерению, индивидуальному согласию и индивидуальной воле, характерный для культуры XII в., распространился на многие области канонического права. В семейном праве к концу XII в. настоящий, освященный брак мог считаться заключенным после простого выражения согласия двумя сторонами, без каких-либо других формальностей. В договорном праве простое обещание могло создавать юридическую обязанность — важно было намерение обещающего. В уголовном праве степень вины и тяжесть наказания опять же были связаны с намерением каждого конкретного обвиняемого, что, как и в современных правовых системах, вело к сложным рассуждениям о небрежности и легкомыслии — сегодня мы воспринимаем эти правовые конструкции как обеспечивающие равновесие между правами отдельных лиц и поддержанием общественного порядка[617].

При определении уголовной виновности человека канонисты тщательно анализировали убеждения, мотивы и намерения преступника. Рассмотрим случай: кузнец бросает молот в помощника и убивает его. Средневековые юристы начали ставить вопрос не только о том, хотел ли кузнец убить помощника (мотив: убитый заигрывал с его женой), но и о том, намеревался ли он убить его и был ли убежден в том, что его действие приведет именно к такому результату. Важно ли, что кузнец намеревался убить своего помощника на следующей неделе (с помощью яда), если он случайно убил его молотом раньше, приняв за забравшегося в дом грабителя? Они полагали, что виновность кузнеца зависит от того, в каком из ограниченного числа психических состояний он находился. Анализируя эти психические состояния, канонисты пришли к выводу, что уголовная ответственность за убийство и телесные повреждения может быть смягчена, если виновный действовал в состоянии обороны или не был способен осознавать, что делает, в силу возраста, растерянности или умственной неполноценности. В отличие от их римских предшественников, главной целью которых было обеспечить соблюдение законов и защиту важных интересов (например, собственности), канонисты были одержимы психическим состоянием обвиняемого. Это внимание к психическому состоянию предполагало, что, вопреки законам и обычаям, существовавшим повсюду от раннесредневековой Европы до досовременного Китая, родственники не могли обоснованно разделить вину, ответственность или наказание преступника, если у них отсутствовало психическое состояние, необходимое для виновности[618].

Эти юридические нововведения связаны с психологической работой, рассмотренной в предыдущих главах. Помимо изучения того, как намерения влияют на суждения людей о нарушителях норм в малых обществах, группа антрополога Кларка Барретта изучила, как различные «смягчающие факторы» могут менять представления о психическом состоянии нарушителя и тем самым влиять на суждения о виновности в насильственном нападении, таком как удар по лицу. Оставляя неизменными как само действие (удар), так и результат (разбитый нос), группа исследовала реакцию на пять смягчающих факторов: преступник (1) действовал в целях самообороны, (2) неверно понимал ситуацию, (3) обладал моральными ценностями, отличными от тех, что распространены в сообществе, куда он только что прибыл, (4) был невменяем или (5) действовал по необходимости. Во втором случае (неверное понимание) нарушитель считал, что вмешивается, чтобы остановить нападение, но на самом деле участники «драки» просто дурачились. В третьем случае, связанном с моральными ценностями, нарушитель был выходцем из общества, где считается правильным и даже достойным уважения бить слабых на вид молодых людей, чтобы закалить их. В последнем случае (необходимость) преступнику нужно было добраться до ведра с водой, чтобы потушить пожар, но в шумном и переполненном помещении сделать это ему мешал неуступчивый парень.

Во всех 10 изученных популяциях самооборона и необходимость оказывались важными смягчающими факторами — таким образом, полностью психическое состояние не игнорирует никто. Но в некоторых обществах значимые факторы на них и заканчивались: нарушители не заслуживали никакого снисхождения за неверное понимание или невменяемость. На другом конце спектра, в Лос-Анджелесе, люди Запада детально различали степень «гадкости» нарушителя и наказание, которое он должен получить, на основании всех этих смягчающих факторов. Самооборона и необходимость вызывали наибольшее снисхождение, за ними следовало неверное понимание, а затем — невменяемость. Интересно, что в ситуации отличия моральных ценностей люди Запада судили преступника более сурово — намеренно ударить кого-то и считать, что поступаешь хорошо, по-видимому, гаже, чем намеренно ударить кого-то, считая, что поступаешь плохо. Если сравнивать эти 10 популяций, люди тем чаще обращали внимание на любую из пяти перечисленных особенностей психического состояния нарушителя, чем менее интенсивными были основанные на родстве институты этого общества[619].