Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 78)
Важно отметить, что политологи и историки экономики, которые изучали последствия войны в Европе, почти полностью игнорируют долговременное воздействие конфликтов на психологические и культурные особенности. Вместо этого, следуя нормам своих научных дисциплин, они пытаются напрямую увязать войну с экономическим ростом или формированием и укреплением государственных институтов. Как правило, их объяснения основываются на том, что война создает определенные потребности (например, укрепление обороны, рост поступлений в казну и т. д) или меняет соотношение издержек и выгод от различных решений, стоящих перед королями, папами или герцогами. Подобные соображения зачастую важны, но проблема таких объяснений в том, что они игнорируют две вещи. Во-первых, мы уже знаем, что война оказывает неизгладимое воздействие на психологию людей, даже если сами они не страдают физически. Так почему же мы должны не принимать во внимание этот аспект при объяснении долгосрочных изменений, вызванных войной в средневековой Европе или где-либо еще? Во-вторых, непрерывные войны — обычное явление в истории человеческих обществ; однако, как мы уже отмечали на примере Китая, в большинстве из них война не вела политии или города к урбанизации, политической независимости, представительным собраниям или парламентам. Она ведет к ним только тогда, когда затрагивает популяции с определенной культурной психологией и социальной организацией. Например, в исламском мире после Крестовых походов уровень урбанизации снизился, а самоуправляемых городов и представительных собраний не возникло. Как пишет один историк, в исламском мире «настоящие городские автономии были немыслимы». Вот в чем дело! От психологии, или «мыслимости», зависит то, как люди реагируют на войну и какие формальные институты они создают по ее итогам[527].
Позже, с началом формирования национальных государств, войны должны были способствовать их укреплению, становлению национальной идентичности их населения и усилению институтов национального уровня. Один из интересных примеров этого, предложенный Уинстоном Черчиллем, — Столетняя война. Англия и Франция вели череду конфликтов с 1337 по 1453 г. Социальные и технологические изменения означали, что в этих битвах участвовали профессиональные армии, укомплектованные представителями как низших, так и высших классов. Поскольку война продолжалась более века, психологические последствия жестокого межгруппового конфликта испытали на себе целые поколения английских и французских семей из разных социальных слоев, сражавшихся за Англию или Францию. Таким образом, Столетняя война, возможно, сделала жителей Англии большими «англичанами», а жителей Франции — большими «французами» с точки зрения их социальной идентичности. Аналогичным образом США прошли путь от непрочной конфедерации 13 независимых колоний перед Войной за независимость до единого государства с сильным федеральным правительством после нее: в горниле революции мы из «виргинцев» и «пенсильванцев» превратились в «американцев» (конечно, это «мы» еще не распространилось на большинство населения)[528].
При следовании по этому новому пути столетия ожесточенного военного соперничества между различными европейскими государствами вели к эволюционному развитию новых типов вооружения, стратегии и тактики, а также военных и государственных институтов, обеспечивающих ведение войны. Среди этих институтов — военные учения, профессиональные армии, налогообложение, вводимое представительными собраниями, бюджетное финансирование посредством государственного долга и даже (в конечном итоге) обязательное государственное школьное образование. Политии, которые сопротивлялись введению того или иного из этих институтов, рисковали проиграть в конкурентной борьбе. Очень важно, что все эти институты и практики проклюнулись и выросли на психологической почве, которая была обильно удобрена зарождавшимися обезличенными нормами, растущими индивидуальными устремлениями и моделями мышления, все больше напоминающими то, как мыслят люди Запада[529].
Задумаемся об этом. Война ужасна, но некоторые ее психологические последствия при верных условиях могут способствовать развитию кооперативных институтов, позволяющих обществам расти и процветать. Может ли культурная эволюция изобрести способ пользоваться положительным воздействием такой межгрупповой конкуренции на психологические особенности людей без всего того отрицательного, что ей сопутствует, — без страданий, разрушений и смертей?
Приручение межгрупповых конфликтов
В результате появления банкоматов, телефонного банкинга и новых систем учета кредитных историй штаты США в конце 1970-х гг. начали дерегулировать свои банковские сектора. До этого каждый новый банк должен был получить лицензию («хартию») от своего штата. Эти лицензии ограничивали рост банков, препятствовали открытию новых филиалов, запрещали банкам выход за границы штатов и в целом сдерживали конкуренцию между ними. Новый порядок регулирования — «дерегулирование» — положил конец местным банковским монополиям, снизил неэффективность организационных структур и, что важнее всего для нашей истории, существенно увеличил доступность кредита. Кредит стимулировал создание новых предприятий и тем самым усиливал конкуренцию между фирмами во всех сферах экономики — от строительства и услуг до производства и высоких технологий[530].
То, как этот процесс дерегулирования разворачивался на уровне отдельных штатов, представляет собой естественный эксперимент, который позволяет нам задаться вопросом: не напоминает ли влияние на человеческую психологию роста конкуренции между фирмами рассмотренное выше влияние насильственных форм межгрупповой конкуренции? Может ли экономическая конкуренция способствовать росту обобщенного доверия или кооперации? Законодательные изменения в банковской отрасли вводились в разных штатах в разные годы на протяжении нескольких десятилетий, как правило, в результате действия несистематических политических факторов. Другими словами, они происходили псевдослучайным образом, по крайней мере если рассматривать их взаимосвязь с уровнем доверия и интенсивностью конкуренции между фирмами в конкретном штате; таким образом, мы можем рассматривать их как экспериментальную «терапию», направленную на усиление конкуренции между фирмами. Сравнивая происходившие на протяжении какого-то времени изменения в уровне доверия, случившиеся в тех штатах, которые подверглись «терапии» (дерегулированию), и в тех, где ее не проводилось, мы можем оценить влияние межгрупповой конкуренции на обобщенное доверие.
Если говорить более конкретно, создание новых фирм, вызванное увеличением доступности кредита вследствие дерегулирования, должно было повысить конкуренцию между ними в масштабах всей экономики каждого из штатов (а не только в банковском секторе). В условиях такой возросшей конкуренции фирмы, которые лучше мотивировали сотрудников к более слаженной и эффективной работе, должны были иметь больше шансов на выживание, процветание и копирование своих решений другими предприятиями. В той степени, в какой практики, правила, организационная структура, отношения и управленческие подходы более успешных фирм могли имитироваться или распространяться иными способами (а также потенциально совершенствоваться), фирмы во всей экономике в среднем должны были эволюционировать в сторону большей кооперативности. Однако, поскольку растущие фирмы часто нанимают на работу людей, относительно мобильных как с точки зрения межличностных отношений, так и в смысле выбора места жительства, усиление конкуренции между фирмами должно усиливать обобщенную просоциальность, а не социальную укорененность и просоциальность,
Интересная история, но правдива ли она? Многие считают, что любые формы конкуренции превращают людей в жадных, эгоцентричных мошенников. Могла ли культурная эволюция в самом деле найти способ встроить одомашненную форму межгрупповой конкуренции в нашу экономическую систему? Я называю эту форму межгрупповой конкуренции (или конкуренции между фирмами) «одомашненной» потому, что культурная эволюция, похоже, приручила «дикую» форму межгруппового конфликта (войну), которая часто бывает смертельно опасной, и встроила ее в современные институты таким образом, чтобы поставить себе на службу ее социальные и психологические эффекты.
Чтобы понять, действительно ли конкуренция между фирмами или другими добровольными объединениями может способствовать росту обобщенной просоциальности, экономисты Патрик Франсуа, Томас Фудзивара и Танги ван Иперсель собрали базу данных по трем ключевым показателям. Во-первых, они включили в нее год, когда каждый из американских штатов дерегулировал свой банковский сектор. Во-вторых, для измерения интенсивности конкуренции между фирмами они собрали данные об открытии новых и закрытии старых предприятий за каждый год в каждом штате США. Рост конкуренции должен сопровождаться появлением большого числа новых фирм — свежих конкурентов — и «гибелью» старых, неуспешных компаний. В крайнем случае монополии конкуренции нет вообще, поэтому не появляется и не исчезает ни одной фирмы. Эти два показателя позволяют нам установить, действительно ли дерегулирование банковской деятельности усилило конкуренцию между фирмами. В-третьих, для измерения обобщенного доверия они собрали все доступные данные по ответам на вопрос всеобщего доверия (ВВД) с 1973 по 1994 г. по большинству штатов США (рис. 1.7 — карта распределения ответов на ВВД). Напомню, что ВВД звучит так: «В целом считаете ли вы, что большинству людей можно доверять, или, напротив, в отношениях с людьми следует быть осторожными?»