Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 74)
Кратко повторим то, что мы обсудили: разрушение интенсивных институтов, основанных на родстве, открыло путь к урбанизации и появлению вольных и наделенных хартиями городов, в которых начало развиваться самоуправление. Доминирующее положение в городах часто занимали купцы; рост городов приводил к повышению уровня интеграции в рынки и — можно заключить — обобщенного доверия, справедливости и кооперации. По мере того как происходили эти психологические и социальные перемены, люди начинали формулировать представления об индивидуальных правах, личных свободах, верховенстве закона и неприкосновенности частной собственности. Эти новые идеи попросту лучше прочих соответствовали постепенно формирующейся культурной психологии горожан.
Претерпевая урбанизацию, досовременная Европа трансформировалась, начиная со среднего слоя общества, вверх и вниз по вертикали социальных страт. Последними, кто испытал на себе эти долговременные психологические и социальные сдвиги, были (1) ведшие натуральное хозяйство крестьяне в наиболее отдаленных областях и (2) высшие слои аристократии, которые для удержания власти продолжали опираться на интенсивные формы родства еще очень долго после того, как они исчезли в городском среднем классе.
Конечно, этот переход не был плавным и непрерывным даже в быстрорастущих городских центрах. Одной из величайших угроз для функционирования добровольных объединений было и остается интенсивное родство. Новые организации, включая банки и правительства, нередко узурпировались на некоторое время крупными, влиятельными семьями, сплоченность которых поддерживалась договорными браками[504]. Однако, как уже отмечалось, в долгосрочной перспективе это было очень непростой задачей, так как Церковь запретила почти все основные инструменты интенсивного родства. В условиях таких ограничений семейный бизнес с трудом выдерживал конкуренцию с другими организационными формами. Одновременно политически или экономически влиятельные роды просто с куда большей вероятностью вымирали в отсутствие полигинии, традиционных норм наследования, повторных браков и усыновления. Когда правящие династии прерывались, городским общинам зачастую удавалось переизобрести свои формальные институты таким образом, чтобы они стали более привлекательными для тех, кто по своему психотипу являлся предшественником людей Запада.
10. Одомашнивание конкуренции
Можно, однако, заключить, что война является особенно эффективным средством укрепления социальной сплоченности, поскольку она дает членам общества повод объединиться и подчинить свои междоусобные разногласия энергичному решению общих задач.
Вот вам неожиданное утверждение: усиление конкуренции между добровольными объединениями, будь то наделенные хартиями города, университеты, гильдии, церкви, монастыри или современные фирмы, может повысить у людей доверие, справедливость и готовность к кооперации с незнакомцами. Исторически распространение в Европе начиная с Высокого Средневековья добровольных объединений привело к более острой и более непрестанной межгрупповой конкуренции. Это, в свою очередь, способствовало достижению, а затем и поддержанию более высокого уровня обобщенной просоциальности. Чтобы понять, почему так случилось, давайте сначала рассмотрим, как человеческая психология реагирует на межгрупповую конкуренцию, а затем проанализируем влияние на Европу происходивших на протяжении последнего тысячелетия войн.
Война, религия и психология
После десятилетий нарастания нищеты в 1991 г. в западноафриканском государстве Сьерра-Леоне вспыхнула гражданская война. Вызванное ею насилие ударило по гражданскому населению: происходили массовые убийства, детей силой забирали в солдаты, число военных преступлений стремительно росло. Боевые действия распространились на всю территорию страны, поскольку деревни становились мишенью как для повстанческих группировок, так и для правительственных войск. Иногда их отряды прочесывали районы в поисках вражеских анклавов, но порой они грабили мирные общины, мешали проведению выборов или воровали необработанные алмазы, чтобы купить продовольствие и оружие. В ответ на эти угрозы многие общины создали собственные оборонительные ополчения, опиравшиеся на традиционные институты и власть вождей. К концу войны в 2002 г. она унесла жизни более чем 50 000 мирных жителей, почти половина населения стали беженцами, а тысячи людей пережили потерю конечностей и другие тяжкие телесные повреждения[505].
В 2010 г. исследовательская группа под руководством экономиста Алессандры Кассар прибыла в Сьерра-Леоне с набором простых поведенческих экспериментов, разработанных для оценки мотивации людей к справедливости по отношению к членам своего и прочих сообществ. В этих экспериментах жители деревень анонимно объединялись в пары для разового взаимодействия либо со случайным соседом по деревне, либо с человеком из отдаленного населенного пункта. В одном из заданий — так называемой игре в дележ — участники выбирали между тем, чтобы (А) взять 5000 леоне себе и дать 5000 другому человеку или (Б) взять 7500 леоне себе и дать 2500 другому. Люди могли выбрать равные доли (А) или увеличить свою выгоду за счет партнера (Б). В другом задании, «игре в зависть», участникам предлагалось выбрать между (А) по 5000 леоне для себя и партнера или (Б) 6500 для себя и 8000 для другого. В этом втором задании люди могли увеличить свой выигрыш, выбрав вариант Б, но в таком случае второй участник получил бы больше, чем они. Ставки были велики: 5000 леоне (1,25 доллара) — примерно средний дневной заработок жителя Сьерра-Леоне.
Эта исследовательская группа, к которой позже присоединился и я, отправилась в Сьерра-Леоне с задачей понять, как меняет людей военный опыт. Общенациональные опросы показали, что даже в пределах одной деревни война в разной мере затронула семьи и домохозяйства. Некоторые семьи потеряли родственников, или же те получили серьезные ранения. Другие были вынуждены покинуть свои разрушенные дома или сожженные поля. Третьи пережили и смерть, и беженство. Чтобы дополнить данные общенационального уровня, наша группа опрашивала участников эксперимента о том, как они перенесли войну. Около половины из них в том или ином сочетании пережили смерть, ранение или беженство, в то время как другая половина не испытала ничего из перечисленного. Первую группу я буду называть «более пострадавшими», а вторую — «менее пострадавшими». Конечно, война затронула всех, поэтому ответы на наши вопросы о беженстве, ранениях и смерти во время войны должны были отразить лишь
Опыт войны, пережитый людьми не менее восьми лет назад, сильно влиял на их поведение в наших экспериментах (рис. 10.1). В игре в дележ участники, которых война затронула меньше, делали выбор в пользу эгалитарности (равенства) примерно в трети случаев независимо от личности партнера. Напротив, участники, больше пострадавшие от войны, были гораздо более склонны к эгалитаризму в отношении своих односельчан, чем жителей отдаленных деревень. Доля тех, кто отдавал партнеру половину суммы при игре в дележ с односельчанами, увеличивалась среди более пострадавших от войны испытуемых с трети до почти 60 %. В игре в зависть более тяжелые последствия войны увеличивали долю эгалитарного выбора в отношении односельчан с 16 до 41 %. То есть люди, сильнее пострадавшие от войны, были чаще готовы потерять 1500 леоне ради равенства с односельчанином. Однако в случае с жителями отдаленных деревень эффект был обратным: те, кто больше пострадал от войны, делали эгалитарный выбор в два раза реже. В совокупности эти и другие эксперименты показывают, что война усиливает эгалитарную мотивацию людей, но только по отношению к своей группе[506].
Рис. 10.1. Результаты воздействия войны в Сьерра-Леоне в играх в дележ (А) и зависть (Б) при взаимодействии с односельчанами и с людьми из отдаленных деревень
Важно отметить, что, в отличие от многих других гражданских войн, большинство жертв в Сьерра-Леоне погибли не из-за своей этнической или религиозной принадлежности и страна не раскололась по этим признакам. Как наши данные, так и более крупные исследования на общенациональном уровне показывают, что насилие, которому подвергались обычные сельские жители, в большинстве своем было попросту случайным. Боевики врывались в деревню, стреляя во все стороны, а затем сжигали подвернувшиеся под руку дома; жители либо прятались, либо убегали. Это значит, что, как и в рандомизированных контролируемых испытаниях, используемых для проверки эффективности новых лекарств, люди подвергались насилию, связанному с войной («получали дозу насилия»), в основном случайным образом. Такая квазирандомизация позволяет нам с осторожностью сделать вывод, что война действительно вызывает психологические изменения, зафиксированные в наших экспериментах[507].
Похожие закономерности проявились и при работе с участниками уличного футбольного турнира в Кенеме, столице Восточной провинции Сьерра-Леоне, расположенной всего в 30 км от штаб-квартиры повстанцев. Исследователи изучали футболистов мужского пола в возрасте от 14 лет до 31 года, которые выступали на городском турнире в составе квартальных команд. Участники выполняли ряд психологических заданий, призванных оценить их справедливость и соревновательность по отношению к своим товарищам по команде (соседям) и к игрокам из других команд. Для измерения справедливости участники анонимно играли в диктатора, причем получателем был либо один из их товарищей по команде, либо игрок из другой команды. Для измерения соревновательности игрокам давали 10 попыток забросить футбольный мяч в корзину с расстояния четырех метров. Они могли выбрать, хотят ли они (A) соревноваться с другим игроком, либо их товарищем по команде, либо игроком из другой команды или (Б) просто получать по 500 леоне за удачный бросок. Если игроки решали соревноваться (выбор А), они получали по 1500 леоне за каждое попадание, но