Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 67)

Интеграция в рынки и обобщенная просоциальность

За два десятилетия, прошедшие с момента начала моей работы, наша группа провела подобные поведенческие эксперименты с представителями 27 различных обществ по всему миру (рис. 9.1). Среди наших испытуемых — охотники-собиратели из Танзании, Индонезии и Парагвая; скотоводы из Монголии, Сибири и Кении; ведущие натуральное хозяйство крестьяне из Южной Америки и Африки; наемные рабочие из Аккры (Гана) и Миссури (США) и подсечно-огневые земледельцы из Новой Гвинеи, Океании и Амазонии.

Это данные были собраны в ходе двух последовательных этапов. На первом этапе в 15 обществах проводились эксперименты с игрой в ультиматум и проверялась идея, что на решения людей в этой игре могут влиять знакомство с рынками или рыночный опыт. Неожиданный результат состоял в том, что люди из более интегрированных в рынок обществ делали более высокие (более равные) предложения. Как и мачигенга, представители самых отдаленных и малочисленных обществ не только делали гораздо более низкие предложения (в среднем около 25 %), но и редко отклоняли предложения. Таким образом, и в одной и в другой роли люди Запада и представители других промышленно развитых обществ оказались одними из наиболее отличных от эталонов рациональности, предсказываемых учебниками по экономике[447].

Увы, поскольку мы первыми попытались реализовать подобный проект, наше исследование было далеко от совершенства. Например, мы оценивали относительную рыночную интеграцию обществ посредством количественного выражения интуитивных мнений наших экспертов-этнографов, высказанных ими во время групповых дискуссий. На мой вкус, это было несколько субъективно, хотя оценки и оказались довольно точными. Чтобы разобраться с этой и другими проблемами, мы решили повторить все заново.

^{Рис. 9.1. Географическое положение всех популяций, проанализированных нашей группой антропологов и экономистов с использованием экономических игр, интервью и этнографического наблюдения[448]}

На втором этапе мы добавили новые популяции и новые эксперименты, а также разработали более строгие протоколы исследования. К игре в ультиматум мы добавили две другие: в диктатора и в наказание третьей стороной. Как вы уже видели, игра в диктатора похожа на игру в ультиматум, только у второго игрока нет возможности отклонить предложение первого, поэтому первому не грозит остаться ни с чем из-за такого отказа. В игре в наказание третьей стороной, как и в игре в диктатора, предлагающий делает предложение пассивному получателю. Однако тут есть третья сторона — блюститель, которому изначально выдается сумма денег, равная половине той ставки, которую делят предлагающий и получатель. Этот блюститель может отдать часть своих денег, чтобы в троекратном размере финансово наказать предлагающего, если блюстителю не понравится предложение. Например, если предлагающий отдает получателю 10 долларов из 100, третье лицо может заплатить 10 долларов из своих 50, чтобы у предлагающего отобрали 30 долларов. В этом случае предлагающий уйдет домой с 60 долларами (100–10–30), получатель — с 10 долларами, а блюститель — с 40 долларами (50–10). Так как игра в наказание третьей стороной является разовым анонимным взаимодействием, в мире Homo economicus предлагающие ничего не должны давать получателям, а блюстители никогда не должны платить за наказание предлагающего (что им с того?).

Чтобы усовершенствовать наши протоколы, мы (1) закрепили ставку на уровне среднего однодневного заработка в местной экономике и (2) замеряли степень интеграции в рынки как долю в семейном рационе калорий, источник которых были куплен на рынке, а не выращен, добыт, собран или выловлен самими членами домохозяйства[449].

Во всех трех заданиях люди из сообществ, лучше интегрированных в рынки, снова делали более высокие предложения (ближе к 50 % ставки). Люди с низкой или нулевой рыночной интеграцией предлагали только около четверти ставки. Разница между полностью ориентированной на натуральное хозяйство и не интегрированной в рынок популяцией (например, охотниками-собирателями хадза из Танзании) и полностью интегрированным в рынки сообществом составляет 10–20 процентных пунктов. Рисунок 9.2 иллюстрирует эту ситуацию, показывая, что чем лучше популяция интегрирована в рынки (то есть чем выше доля купленных калорий), тем бóльшие предложения люди делают при игре в диктатора. Это задание, видимо, является самым чистым из всех замеров обобщенной справедливости, поскольку в нем отсутствует угроза отказа или наказания. Те же закономерности сохраняются для всех трех игр и не зависят от дохода, объема накоплений, размера сообщества, уровня образования и прочих демографических переменных[450].

Кстати, из всех переменных, которые мы анализировали наряду с интеграцией в рынки, только одна демонстрировала устойчивую корреляцию с высокими предложениями. Догадаетесь, что это за переменная?

Участники, сообщившие о приверженности к одной из мировых религий с Большим богом и сверхъестественными карами, предлагали на 6–10 процентных пунктов больше как при игре в диктатора, так и при игре в ультиматум. Именно этот результат побудил нас начать межкультурное исследование религии, о котором шла речь в главе 4[451].

Почему люди из более интегрированных в рынки сообществ проявляют в этих экспериментах бóльшую склонность к обобщенной справедливости?

^{Рис. 9.2. Более интегрированные в рынки сообщества делают более высокие предложения при игре в диктатора. На основании данных 336 участников из 34 сообществ 16 этнолингвистических групп в Африке (самбуру, хадза, мараголи, орма, деревня Исанга, Аккра и гусии), Новой Гвинее и Океании (фиджийцы, сурсурунга и ау), Южной Америке (хиваро, санкьянга и чимане) и Сибири (долганы и нганасаны)[452]}

Хорошо работающие обезличенные рынки, на которых незнакомые люди свободно вступают в конкурентный обмен, требуют того, что я называю рыночными нормами. Рыночные нормы устанавливают стандарты оценки поведения себя и других в обезличенных сделках и ведут к усвоению внутренней мотивации к доверию, справедливости и кооперации с незнакомыми и анонимными людьми. Именно эти социальные нормы обычно задействуются в экономических играх с их характерными стимулами — денежными выплатами и анонимностью[453]. В мире, где отсутствуют интенсивные институты, основанные на родстве, и где люди почти во всем зависят от должного функционирования коммерческих рынков, человек добивается успеха, культивируя среди прочего свою репутацию как носителя обобщенной справедливости и честности, склонного к кооперации со знакомыми, незнакомцами и анонимами; именно эти качества помогают привлечь наибольшее число покупателей, а также наилучших деловых партнеров, работников, учеников и клиентов. Такие рыночные нормы определяют ваше поведение с людьми, с которыми у вас нет никаких отношений, или с людьми, семья, друзья, социальный статус или каста которых вам неизвестны. Такие нормы позволяют вступать в широкий круг взаимовыгодных сделок практически с любым человеком.

Рыночные нормы поощряют ориентацию на сближение и представление о мире как об игре с положительной суммой, но требуют чувствительности к намерениям и действиям других. На справедливость отвечают справедливостью, на доверие — доверием, на сотрудничество — сотрудничеством, и все это оценивается в соответствии с нормативными стандартами. Нарушение рыночных норм партнерами или третьими лицами ведет к готовности участвовать в дорогостоящем принуждении к их исполнению. Таким образом, рыночные нормы и обобщенная просоциальность, которой они способствуют, не являются ни безусловными, ни альтруистическими.

Конечно, рынки благоприятствуют также и соревновательному, расчетливому взгляду на мир: люди хотят победить, но они не добьются полного уважения, если будут побеждать, не следуя нормам и заранее оговоренным правилам. Наибольшим уважением пользуются те, кто добивается успеха благодаря собственным талантам и упорному труду, оставаясь при этом справедливыми, честными и беспристрастными. Этот эталон очень необычен, так как он обесценивает семейные связи, личные отношения, племенную ангажированность и межклановые союзы, которые были общепринятыми на протяжении большей части человеческой истории. Почти всегда и везде внутригрупповая солидарность и семейная честь были важнее обобщенной справедливости.

До сих пор я писал только об устойчивой и воспроизводимой корреляции между интеграцией в рынки и обобщенной справедливостью. Эта взаимосвязь может обусловливаться тем, что более справедливые люди переезжают в более интегрированные в рынки сообщества. Ключевой вопрос заключается в том, действительно ли высокая рыночная интеграция вызывает бóльшую обобщенную просоциальность. Другими словами, меняют ли рынки мотивации — посредством интернализации рыночных норм — таким образом, что люди становятся более просоциальными с незнакомыми и анонимными партнерами?

Живущие на северном склоне расположенных в Эфиопии гор Бале оромо занимаются скотоводством, натуральным земледелием и лесным собирательством. Чтобы оценить их обобщенную просоциальность, экономист Девеш Рустаги провел простой эксперимент, в котором перед людьми вставала дилемма разовой кооперации с анонимным партнером. Участники, получив по сумме, примерно равной дневному заработку, в виде шести купюр по одному быру, могли внести любое количество этих купюр в «общий фонд» со своим партнером. Денежные средства, внесенные в фонд каждым из партнеров, увеличивались на 50 % и затем делились поровну между парой. Это означало, что каждый участник забирал половину выросшего фонда плюс то, что оставлял себе. Здесь, как и в описанной ранее игре в общественные блага, пары получают больше всего, если оба игрока вносят в фонд максимум денег — в данном случае 6 быров. Каждый участник в отдельности, однако, получает больше всего, если он не вносит ничего и паразитирует на вкладе партнера — именно так поступил бы Homo economicus.