Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 15)

Описывая один из этих конфликтов, Бакли дает нам представление о коллективной вине. Мужчина из другого клана «переманил» одну из жен из группы Бакли. Под «переманиванием», кажется, следует понимать просто то, что она предпочла жизнь с другим мужчиной. Когда группа Бакли случайно наткнулась на этих «воров», сбежавшую жену насильно забрали обратно. В конце концов она поселилась с Бакли, к большому его огорчению. Много месяцев спустя среди ночи внезапно объявился ревнивый любовник этой женщины, который зарезал спящего мужа, лежавшего рядом с Бакли, и сбежал со своей любовницей. Несколькими неделями позже группа Бакли снова столкнулась с группой «воров», но на этот раз ни убийцы, ни «украденной» жены среди них не оказалось. К ужасу Бакли, его группа отомстила, убив как взрослого брата убийцы, так и его четырехлетнюю дочь, которые, с точки зрения Бакли, были ни в чем не виноваты.

После 25 лет жизни в составе своей группы, опечаленный насильственной смертью самых близких ему людей, Бакли начал жить отдельно от племени. Подобно другим охотникам-собирателям, он научился бояться чужаков и не доверять им, поскольку одинокие путники могли оказаться разведчиками готовящегося к набегу неприятеля. Следуя заведенной у аборигенов практике, Бакли окружил свой крохотный лагерь невысокой изгородью из дерна и коры, скрывавшей по ночам пламя его костра.

После семи лет жизни в одиночестве, когда он всячески избегал контактов с кораблями и моряками, Бакли наконец решил вернуться в европейскую культурную среду, которую олицетворяло недавно основанное поселение под названием Мельбурн.

Умение учиться как продукт эволюции

История жизни Уильяма Бакли среди аборигенов Австралии ставит перед нами два центральных для понимания человеческой природы вопроса. Во-первых, Бакли и другие беглецы оказались абсолютно не способны выживать охотой и собирательством, несмотря на то что они начали свой путь, имея при себе запасы провизии на четыре дня, и очутились в одной из самых плодородных природных зон Австралии. Они не знали, как найти достаточно еды, развести костер, построить укрытие или изготовить необходимые копья, сети или каноэ. То есть эти мужчины не могли выжить как охотники-собиратели на континенте, где люди жили собирательством почти 60 000 лет. Почему нет? Раз уж представители рода Homo провели большую часть последних двух миллионов лет, существуя как охотники-собиратели, можно было бы предположить, что наш крупный обезьяний мозг должен подходить для выживания за счет охоты и собирательства. Если этот мозг сложился в ходе эволюции не для того, чтобы позволить нам успешнее охотиться и искать плоды и коренья, тогда для чего же?

Второй важный вопрос, который ставит перед нами история Бакли, связан с социальной реальностью, в которой он очутился. После того как он попал в семью аборигенов, он почти не упоминает о голоде, жажде или других лишениях, которых было с избытком в первой части его рассказа. Вместо этого действие перемещается в мир, выстроенный вокруг социальных норм, которые объединяют людей в кланы и племена, образуя взаимозависимые сети предписанных культурой обязательств и обязанностей. Социальные нормы предписывали заключать договорные браки, поощряли мужчин брать по нескольку жен и фактически делали секс с половиной местного населения табуированным как инцест. Наряду с брачными узами оказывающие на племя сильное психологическое воздействие ритуалы помогали укреплять связи как внутри кланов и племен, так и между ними. Однако, несмотря на наличие этих социальных связей, жестокие межгрупповые конфликты оставались постоянной угрозой и основной причиной смертности. В этом мире выживание человека во многом зависело от размера и сплоченности его социальной группы. Но откуда взялись все эти кланы, брачные группы, ритуалы и племена?

Ключом к ответу на оба этих вопроса является признание того, что люди представляют собой культурный вид. В отличие от других животных, в ходе генетической эволюции мы начали полагаться на свою способность учиться у других, получая таким образом огромный объем поведенческой информации, включающей мотивации, представления и эвристические подходы, которые имеют центральное значение для нашего выживания и размножения. Эта способность учиться друг у друга настолько сильна у людей по сравнению с другими видами, что лишь мы умеем накапливать постоянно усложняющиеся совокупности культурных знаний, относящихся ко всему: от изощренных технологий метания различных объектов и методов обработки пищи до новых грамматических инструментов и расширяющихся наборов социальных норм. Обсуждение всего этого составляет основное содержание моей предыдущей книги «Секрет нашего успеха». В ней я подробно излагаю, как с эволюционной точки зрения можно понимать происхождение, психологию и культуру нашего вида. Здесь же я кратко обрисую некоторые основы этого подхода, прежде чем применить его к объяснению происхождения современного мира и психологии людей Запада.

Осознание центральной роли культуры в природе человека состоит не в противопоставлении «эволюционных» или «биологических» объяснений тем, которые основаны на «обучении» или «социализации». Вместо этого исследователи включили культуру в расширенный эволюционный подход, поставив вопрос о том, как естественный отбор сформировал наш обезьяний мозг так, чтобы он мог наиболее эффективно усваивать идеи, представления, ценности, мотивации и практики, которые нужны нам для выживания и процветания в любой экологической или социальной среде, где мы оказываемся. Получается, мы генетически эволюционировали таким образом, чтобы освоить навык приспосабливаться посредством обучения, подстраивая наш разум и поведение к окружающим условиям, с которыми мы сталкиваемся.

В частности, наши эволюционно сложившиеся способности к культурному обучению оттачивались для того, чтобы знать, у кого учиться, чему учиться и когда использовать культурное обучение вместо других источников информации, таких как индивидуальный опыт или врожденные интуитивные представления. Это «кто», «что» и «когда» культурного обучения. Давайте быстро пройдемся по этой триаде.

Чтобы понять, у кого им учиться, взрослые, дети и даже младенцы комбинируют подсказки, связанные среди прочего с навыками, компетенцией, надежностью, успехом, престижем, здоровьем, возрастом, полом и этнической принадлежностью потенциального образца для подражания. Предпочитая обращаться к опыту более успешных или влиятельных людей, те, кто перенимает этот опыт, концентрируют свое внимание и память на тех, кто, скорее всего, владеет полезными практиками, мотивациями, ценностями, информацией и т. п., что ведет к большему успеху и более высокому статусу. Комбинируя такие подсказки, как престиж и успех, с признаками самоподобия вроде пола и этнической принадлежности (например, использование одного диалекта), обучающиеся могут направить свое внимание на тех, кто обладает навыками, стратегиями и установками, которые с наибольшей вероятностью будут полезны им в будущем при реализации их социальных ролей или участии в жизнедеятельности их сообществ[90].

Помимо влияния на то, у кого мы учимся, естественный отбор также определил то, на что мы обращаем внимание, — например, на еду, секс и сплетни, а также то, как мы обрабатываем, храним и систематизируем определенные типы представлений и предпочтений. Например, получив информацию о рационе, среде обитания и степени опасности неизвестных им прежде животных, дети из таких разных мест, как острова Фиджи, Амазония и Лос-Анджелес, неявно предполагают, что эта информация относится к целой категории — скажем, «кобры», а затем предпочтительно запоминают факт опасности этих видов, а не сведения об их среде обитания, питании или наименованиях. Совершая ошибки, дети делают это адаптивным образом, принимая безобидных животных за опасных вместо того, чтобы принимать опасных за безобидных. Подобные подсказки, помогающие отвечать на вопрос «чему учиться?», влияют на наши умозаключения, память и внимание, позволяя нам отфильтровывать, структурировать и запоминать действительно важную информацию, избегая дорогостоящих ошибок[91].

Конечно, те культурные элементы, которые мы приобретаем, могут сами влиять на то, что мы помним, во что верим и на что впоследствии обращаем внимание. Одним из источников этих культурно обусловленных подсказок «чему учиться» является «соответствие» неизвестных нам прежде представлений или практик ранее приобретенным. Например, если вы выросли, считая, что племя в соседней долине является воплощением зла и что есть человеческое мясо тоже зло, то вы склонны поверить, когда кто-то скажет вам, что племя в соседней долине занимается каннибализмом. Злые племена творят злые дела. С психологической точки зрения здесь имеется полное соответствие[92].

Это подводит нас к вопросу о том, когда обучающимся следует полагаться на культурное обучение, а не на собственный опыт, личную информацию или инстинкты. Ответ прост: когда проблемы сложны, ситуации неоднозначны или индивидуальное обучение обходится дорого, люди должны больше полагаться на знания, позаимствованные у других. Чтобы проверить эти идеи, мои любимые эксперименты варьируют сложность задач и размер денежных выплат за правильные ответы. Например, участникам могут предлагать разные суммы денег за правильное определение того, какая из кривых длиннее всего. Они могут полагаться или на собственное визуальное восприятие, или на культурное обучение — на решения других людей. Чем сложнее задача, то есть чем ближе кривые по длине, тем чаще люди полагаются на наблюдение за решениями других людей и обобщение полученной информации в своих собственных суждениях. На практике это часто ведет к игнорированию собственного восприятия и принятию выбора, сделанного абсолютным или относительным большинством других людей. Кроме того, если только задача не совсем проста, повышение суммы вознаграждения за правильный ответ только увеличивает доверие людей к культурному обучению в противовес собственным оценкам или представлениям. Это означает, что культурное обучение будет скорее господствовать над нашим опытом и восприятием в тех областях, которые важны, но их при этом слишком затратно или попросту невозможно изучать, основываясь на личном опыте или методом проб и ошибок. На ум приходят религия и ритуалы[93].